Из-за удушливых серных дымов, заполнявших цех, часто болели работницы пуговичной фабрики на Пересыпи. Забастовали женщины — предъявили требование, чтобы им платили за вынужденную неработоспособность во время болезни. Фабрикант упорствовал, надеялся, что голод заставит бунтовщиц прекратить стачку и приступить к работе.
«Я рассказал об этом Уточкину, — пишет нам Илья Мариусович Горшков. — И он, как всегда, не остался безучастным слушателем — передал стачечному комитету пуговичной фабрики свыше трехсот рублей, которые получил в виде призов на последних велосипедных гонках. Деньги были распределены как материальное пособие среди наиболее нуждавшихся бастующих. Владелец фабрики вынужден был сдаться. Правда, он выторговал оплату не ста процентов больничных, как требовали работницы, а пятидесяти. Но и это было победой. Добиться ее помог Уточкин. А работницы даже и не знали, от кого именно получили денежную субсидию».
Горшкову, несколько лет работавшему на авиазаводе Анатры, посчастливилось общаться с Сергеем Уточкиным, его братом Леонидом, помогать летчику в дни его болезни. А авторам этой книги выпала радость получить теплые письма от 96-летнего ветерана ленинской партии Ильи Мариусовича Горшкова, ныне проживающего в Ивано-Франковске, бодрого, энергичного, проводящего значительную работу по идейно-патриотическому воспитанию молодежи. И. М. Горшков доброжелательно отозвался о первом издании нашего труда об Уточкине, высказал интересные замечания, многое прокомментировал.
Свидетельство ветерана партии, старого рабочего внесло новые штрихи в образ пионера отечественной авиации. Еще раз подтвердились его бескорыстие, отзывчивость к чужому горю. И его оптимизм. Да, он был, несмотря на все удары судьбы, настоящим рыцарем веселого образа.
Одному из журналистов запомнилось, что во время своих демонстрационных полетов в Киеве Сергей Исаевич перед очередным стартом расхаживал по взлетной дорожке и бормотал стихи собственного сочинения, по всей видимости, экспромт:
Его гастрольные полеты в Греции вызвали столь большой интерес, что наблюдать их выехал к морскому побережью сам король. Греческий монарх удостоил русского авиатора своим «высочайшим» вниманием и пригласил на устроенный в его честь ужин на броненосце. Уточкин реагировал на это по-своему: покружившись в воздухе над военным кораблем, он метко сбросил на палубу вымпел с запиской. Высокие чины бросились читать послание, написанное на французском языке, но не нашли там ожидаемых высокопарных заявлений — пилот просил лишь приготовить к банкету… охлажденную русскую водку.
Поэт Василий Каменский, очарованный полетами Ефимова и Уточкина, страстно захотел научиться летать. Узнав об этом, Уточкин — этот, по выражению Каменского, «прославленный остряк», «веселый заика в котелке», — посоветовал Василию: