– Похоже, у нас есть общие привычки, ваша светлость. Я тоже не люблю шума и многолюдья, – промолвила хозяйка дома, любуясь цветами. Коул подумал, что цветы были только предлогом, чтобы не смотреть на него. – Я обожаю сад, он служит для меня убежищем от суеты.
Коул не стал говорить ей о том, что прекрасно знает, как она проводит время в этом убежище. Леди Анструтер не стоило знать, что Коул хорошо видит ее из окна своего кабинета.
– Честно говоря, я не ожидала найти вас здесь, – продолжала леди Анструтер, заметно нервничая.
Она сидела рядом с ним на скамейке, крепко сжимая руки на коленях. Ночь была ясной, и в ярком лунном свете Коул мог хорошо ее разглядеть.
– Вы ожидали встретить здесь кого-то другого? – спросил Коул, положив трубку рядом с собой. У него чесалась рука под протезом. – У вас назначено тайное рандеву? Судя по всему, вы веселая вдова! Признайтесь, кто вам больше нравится, галантные лорды или садовники, хорошо знакомые с территорией вашей усадьбы?
– Садовники? Вы имеете в виду Геркулеса, который работает у меня? – Леди Анструтер издала смешок, пропустив мимо ушей обидное словосочетание «веселая вдова». – Это волосатый грек шестидесяти лет от роду.
– Он моложе, чем ваш покойный супруг, – с вызовом сказал Коул.
Он ожидал, что графиня даст ему пощечину или, во всяком случае, потребует, чтобы он извинился перед ней за неприличное поведение. Но, к его глубочайшему удивлению, она вскинула голову и рассмеялась. Ее смех был звонким и мелодичным, как звон серебряного колокольчика.
– Туше! Вы меня сразили наповал, – заявила она. Ее глаза блестели так, словно в них, как и на небе, загорелись звезды. – Но вообще-то, мой садовник почти не говорит по-английски и ест, похоже, один чеснок. Кроме того, я совершенно уверена, что он купается в оливковом масле. Из-за этого в жаркие дни я в его присутствии теряю аппетит. От него исходит запах средиземноморской кухни, которую я терпеть не могу. Вот такие дела.
Коул с изумлением уставился на нее. Казалось, леди Анструтер ничуть не смущали его неучтивые слова. Коул пришел в замешательство. Почему она так странно себя ведет? Коул оскорбил ее в присутствии гостей, да и теперь наговорил ей множество колкостей. А леди Анструтер делала вид, что все в порядке, и учтиво беседовала с ним в саду.
Ее поведение одновременно тревожило и интриговало его. Вместе с тем Коулу не давали покоя боли в руке. У него было чувство, что протез изготовлен из осколков стекла и грубой шерсти.
Леди Анструтер ослепительно улыбалась, и Коул не мог отвести глаз от ее улыбки. Здоровой рукой при этом он тер левую руку. С каким наслаждением Коул снял бы сейчас протез, да и всю одежду, пожалуй! И облачился бы в одеяние из лунного света и ночной прохлады.
– Что-то не так, ваша светлость? – заботливо спросила леди Анструтер. Она смотрела на Коула с таким видом, как будто сто лет знала его и привыкла беспокоиться о его комфорте. – Что-то случилось? Вы в порядке?
Ее мягкий голос с придыханием показался герцогу странно знакомым. Смутное воспоминание стучалось в дверь его памяти, но дверь оставалась закрытой. О, через сколько дверей прошел Коул после возвращения из Константинополя! И теперь он знал, что лучше не открывать их. Особенно в том состоянии, в котором он находился сейчас.
Коул был взвинчен, раздражен и… возбужден.
Он положил руку, на которой был протез, между собой и леди Анструтер, как напоминание о своем увечье.
– Этот чертов протез натер мне руку! Ремни растянулись, я подтянул их на пряжке, но, видимо, неправильно отрегулировал.
Леди Анструтер неожиданно потянулась к нему, испугав его своим движением.
– Позвольте, я попробую… – предложила она.
Коул отпрянул от нее, понимая, что ведет себя по-детски.
– Не беспокойтесь! Это занятие не для леди…
– Вы дали ясно понять сегодня, что не считаете меня леди, – с иронией в голосе напомнил хозяйка дома. – К тому же когда-то я была медсестрой, примите это в расчет.
Не в привычке Коула было медлить и тушеваться, но он как будто растерялся, не зная, что делать. Ему почему-то не хотелось, чтобы леди Анструтер видела его изувеченную руку.
– Взбивать подушки на постели смертельно больного старика – это одно, а обрабатывать место ампутации конечности – совсем другое, – бросив на нее хмурый взгляд, сказал Коул.
– Я знаю. Я обрабатывала вашу культю с первого же дня, как только вы появились в больнице Святой Маргариты. Вы швырнули в меня чашку, помните?
Кровь прилила к лицу Коула.
– Так это были вы?
– Вы меня не узнали?
В памяти Коула сохранилось смутное воспоминание о хрупкой женщине с веснушками, одетой в черное форменное платье и белый фартук.
– Я тогда только вышел из бредового состояния и был под действием опиатов, – произнес Коул. – И едва мог вспомнить собственное имя.
– Тем не менее это я обнаружила, что ваша культя инфицирована. Я помогала доктору Лонгхерсту оперировать вас, а потом ухаживала за вами. Поэтому можно сказать, что я, как и доктор Лонгхерст, хорошо знакома с вашим телом. Не надо меня стесняться! Дайте руку!
