В оковах льда полностью

Он смотрит мне в глаза, словно мне и не нужно отвечать, достаточно просто подумать. Я пытаюсь согнуться пополам, чтобы он не влез в мои мысли, а он не дает. Он держит меня крепко, но теперь почти мягко. Ненавижу, когда он мягкий. Я предпочитаю драться. Тогда я точно знаю, чего от него ожидать.

— Отвечай мне.

Я не отвечаю. Ни за что не буду ему отвечать. Ненавижу его. Потому что, когда думала, что убила его, я чувствовала себя такой одинокой, какой не была уже очень давно. Словно я не могла ходить по городу, зная, что его там нет. Пока я знала, что он есть где‑то там, я понимала: мне будет куда пойти, если я попаду в беду. И пусть он не сделает именно того, чего я от него хочу, он все равно не даст мне погибнуть. Он поможет мне справиться с чем угодно и выжить. Я думаю, такое чувство бывает у детей, если им повезет с родителями. Мне не повезло. Я сжималась в клетке в комочек, пока мама делала макияж, брызгалась духами, мурлыкала песенки, одеваясь. Я думала, убьет ли она меня в этот раз, просто забыв обо мне. Надеялась, что ее новый приятель окажется гадким, и она вернется быстрее. Я знаю, что какую бы фигню Риодан не делал, он никогда обо мне не забудет. Он очень ответственно относится к мелочам. Мало кто в моем мире так может. А я для него мелочь.

Я не могу отвернуться. Как же, на фиг, он выжил? Я чувствую, как он копается в моем мозгу. Когда на той улице за «КСБ» я увидела, как гаснут его глаза, это чуть не уничтожило меня. Мне его не хватало. Мне его офигеть как не хватало!

Риодан очень тихо говорит:

— Разочарованная или верная?

Умирать я не собираюсь.

— Верная.

Он отпускает меня и отходит. Я съезжаю спиной по стене, вытирая слезы с лица. У меня все болит — лицо, руки, грудь, ребра.

— Но тебе придется…

— Не смей сейчас со мной торговаться.

— Но это нечестно, я же…

— Жизнь вообще несправедлива.

— Я терпеть не могу работать каждую ночь!

— Смирись.

— Ты меня с ума сводишь! Человеку же нужно свободное время!

— Детка, ты никогда не сдаешься.

— Ну так я вроде живая. Как можно сдаться? — Я встаю и отряхиваю с себя пыль. Слезы исчезают так же внезапно, как появились.

Он пинает в мою сторону стул.

— Сядь. Появились новые правила. Записывай. Нарушишь хоть одно, тебе кранты. Поняла.

Я закатываю глаза и падаю на стул, перебрасывая одну ногу через край. Я сама воинственность.

— Слушаю, — сердито говорю я.

Ненавижу правила. Вечно на них обламываюсь.

«И куда это ты собрался?

Разве не знаешь, что снаружи уже темно?»[49]

Я медленно шагаю по коридору, ругая Риодана, но не вслух, потому что он шагает рядом.

Новые правила оказались самой большой кучей дерьма, которую я когда‑либо встречала. Да я умру, если буду им следовать. Реально умру, потому что ни за что не запомню все, чего он от меня хочет, плюс то, чего мне делать нельзя. К «появляться на работе каждый день в восемь» добавилось самое противное: «Никогда больше не выходить из Честерса без сопровождения одного из моих людей».

— Так что я теперь вообще никогда не останусь одна? — взрываюсь я от раздражения. — Чувак, мне нужно мое личное время. — Я большую часть жизни была одна. Если в моем личном пространстве оказывается слишком много народу, это со временем начинает раздражать. Я становлюсь нервной и странной. И устаю, словно они выматывают меня своим присутствием. Мне нужно остывать в одиночестве или подзаряжаться в компании одного человека, такого как Танцор.

Он мне не отвечает.

И еще одно правило жутко меня достает: то, что я никогда больше не должна сомневаться и спорить с ним на публике! Я так точно не доживу до утра. Шансов у меня меньше, чем у снежной бабы в аду, если только я не надену намордник и не отрежу себе язык.

— Наедине со мной можешь говорить что угодно, — сказал он. — Что намного больше, чем я позволяю всем остальным.

— Да не хочу я оставаться с тобой наедине.

— Плохо, — ответил он. — Потому что в моих планах много подобного времени.

— Ну чего ты ко мне прицепился? Почему бы тебе просто не забыть обо мне и не позволить жить своей жизнью? — Странно осознавать, что он наблюдал за мной с тех пор, как мне исполнилось девять. Я его ни разу не заметила. А он, кажется, заметил меня раньше всех, даже раньше моей мамы.

Он снова не отвечает.

Я иду за ним до конца коридора на третьем этаже. Он останавливается перед стеклянной панелью, затонированной дочерна, и вытаскивает из кармана черный глухой капюшон. А потом тянется ко мне. Я отшатываюсь и говорю:

— Ты шутишь, да?

Он просто смотрит на меня, пока я не хватаю капюшон из его лапы, не натягиваю на себя и не позволяю ему вести себя за руку.