Несколько часов спустя я все еще таращусь на карту, ни на шаг не приблизившись к прозрению, и тут вдруг чую самый чудесный в мире запах. Я пытаюсь сосредоточиться на карте, но не могу. Сую в рот шоколадный батончик. На вкус он как пенопласт. Я уже и не помню, когда в последний раз чуяла запах свежезажаренного ростбифа. В аббатстве мне он никогда не доставался. Где‑то в Честерсе пирует какой‑то испорченный человек. Мой рот наполняется слюной. Я откидываюсь на стуле, запрокидываю голову и делаю долгий, медленный вдох, причмокивая губами и притворяясь, что это я везучий клиент. Я чую все возможные специи! И думаю, что каким бы ни было мясо, на гарнир к нему идут картофельное пюре и какие‑то овощи. Я чую чеснок, соль, перец, масло! Я чую лук, и орегано, и розмарин! Мысли о такой еде почти доводят до слез. Меня уже тошнит от шоколадных и протеиновых батончиков и от консервов. Я так изголодалась по домашней еде, что даже шоколадные «Поп–тартс» уже не нравятся мне, как раньше.
Когда открывается дверь и входит Лор, толкая перед собой тележку из тех, на которых в отелях подают еду, я просто сижу и смотрю, размышляя: это что, новый способ меня пытать? Я не шевелю ни единым мускулом. Не собираюсь делать из себя идиотку. Риодан наверняка уже идет сюда, чтобы есть передо мной и меня мучить.
Лор останавливает тележку в паре дюймов от моих ног. Мне приходится вцепиться руками в стул, чтобы не подскочить и не наброситься на то, что лежит на этих тарелках.
— Босс сказал: ешь.
Он снимает крышку с самой большой тарелки. Там и правда лежит шкворчащее, словно только что с гриля, мясо, а рядом картофельное пюре и рагу из разных овощей! И еще тарелка с хлебом, горячим, прямо из духовки. И масло! Я чуть не лопаюсь от чистой радости. Ну настоящее же все плюс целый кувшин молока! Это почти самое лучшее зрелище из всего, что я видела. Я так и смотрю на тарелки, затаив дыхание.
— Ты тощая, — добавляет он.
— Это мне? — изумленно говорю я. И все еще не двигаюсь. Тут наверняка какой‑то подвох. Мясо на тарелке — антрекот, идеально мраморный. Он толстый, на нем отметки решетки гриля, и он идеально прожарен. Я ела такие только два раза в жизни. Первый раз, когда мама обручилась (не сработало, чувак ее бросил, как все они бросали ее со временем), а во второй раз, когда она устроилась на новую работу, которая позволила бы нам уехать из Ирландии, если бы она три года откладывала всю зарплату. Через месяц ее уволили, и она еще много недель плакала по ночам. Думаю, она считала, что, если она увезет нас из страны, все будет проще. Я знаю, что другие семьи
Лор кивает.
Я взлетаю с кресла и бросаюсь к тележке в скоростном режиме.
— Детка, помедленнее. Вполне возможно, ты захочешь это распробовать.
У меня руки дрожат, когда я берусь за вилку. И я начинаю с мяса, отрезая от него большой кусок. Первый же укус взрывается у меня во рту фейерверком вкуса, чистого сочного телячьего совершенства. Я оседаю обратно на стул и закрываю глаза, медленно жую и деликатно запиваю молоком каждый оттенок вкуса. Набираю на вилку пышное картофельное пюре — оно просто божественное! Хлеб нежный и теплый внутри, с хрустящей корочкой и розмарином, совсем как мамин. Интересно, кто тут готовит. И где у них кухня. Я собираюсь ограбить ее начисто, если найду. Я намазываю хлеб маслом и слизываю его, а потом намазываю еще. И снова делаю плавный тягучий глоток прохладного молока. Я заставляю себя считать до пяти между глотками еды и молока. И понимаю, что никогда не видела, как Риодан ест. Наверняка в одиночестве. И, наверное, каждый день — стейки с молоком!
— Снег все усиливается, температура падает, — говорит Лор. — Люди выстроились на пять кварталов, пытаются попасть внутрь. Генераторов и бензина начинает не хватать. Народ замерзает до смерти. В Дублине июнь. Кто б, мать его, поверил?
Я благоговейно жую, слушаю его и смотрю в пустоту.
— Может, он охотится не за химическим элементом типа железа. Может, он ищет чувства. Может, кто‑то занимался сексом на каждом из мест, или ел, дрался, молился, или… еще что.
— Критики не выдерживает. На шпиле не было ничего живого.
Я это знала. Просто на секундочку забыла.
— Значит, мы возвращаемся к неодушевленному.
— Похоже.
Моя трапеза заканчивается слишком быстро. На языке остается самый лучший в мире вкус. Не буду снова есть без крайней необходимости и чистить зубы в ближайшее время. Я хочу сохранить остатки на вкусовых сосочках до самого конца. Вполне возможно, мне больше не придется попробовать ничего похожего. Когда я подбираю остатками хлеба последние капли подливки, Лор берет тележку и выходит.
А я почти отключаюсь от перегрузки вкуснейшей едой. Пищеварительная работа на некоторое время меня вырубает, и я вытягиваюсь, лежа на полу, и рассматриваю карту.
