После полудня на озере показался крытый морской бот. С его борта два человека с любопытством рассматривали мой скрадок. Я помахал им рукой, приглашал подъехать, но они демонстративно отвернулись, продолжая свой путь. Пораженный такой неучтивостью, я моментально догнал их и, сухо представившись, попросил документы. На какое-то мгновение они замешкались, но потом небрежно протянули мне удостоверения сотрудников Академии наук. Я знал, что заказник посещали орнитологи, и подумал, что это они. Стараясь сгладить впечатление от своего тона, я заговорил дружелюбней. Мы минут десять болтали о всякой всячине, и, конечно, об утках. На прощанье я похвалил их бот. Он был действительно хорош. Просторный, целиком закрытый, на нем стояла даже печка — он был хорошо приспособлен под жилье, да и штормовать на нем не страшно.
Вечером утки полетели в сторону Ханки; было непонятно, чем они могли там кормиться. В протоке, куда уплыли орнитологи, началась стрельба, раздались и первые выстрелы моих друзей. Мой скрадок утки облетали, что, впрочем, меня не огорчало. Для меня важнее было запомнить путь их пролета. Так ничего и не убив, я вернулся к своим чучелам, замаскировал лодку, поужинал и лёг спать.
Проснулся я за час до рассвета. Ночь выдалась холодной, с первой изморозью. Тянул свежий северный ветерок. Чай в термосе остыл. Пришлось разжечь керогаз.
Светало. Медленно розовел восток, где-то далеко справа хлопнул дуплет. По звуку выстрелов и по темпу стрельбы — Моргунов. Почти сразу же начали стрельбу орнитологи и Власов, и только над моим мысом стояла тишина. Так продолжалось минут пятнадцать, и я уже не на шутку встревожился за свою зорьку, как вдруг над чучелами появилась пара кряковых уток. Выстрел, другой... Обе крякуши полетели вниз, и одна из них, упав прямо на чучело, перевернула его. С этого момента утки начали появляться как по расписанию. По одной, по две, реже по три, они тянулись на дневку, и ни одна из них не прошла мой огневой рубеж. Давно уже молчали Моргунов и Власов, и только со стороны орнитологов изредка доносились выстрелы. Им-то, конечно, положено было знать утиные пролеты, но почему и они решили заняться заготовками, я не понимал. Сколько мне приходилось знать этих парней — все они не очень увлекались пальбой. Ружье с собой носили, но пускали в ход его редко, разве что по интересному экземпляру, да из-за необходимости сварить похлебку. Я даже подозреваю, что в глубине души они недолюбливают нас, охотников. Часам к десяти утра в моей лодке лежали тридцать пять. кряковых уток. Помимо обычных серых крякв половину добычи составляли черные, или, как их еще называют, маньчжурские кряквы. Эти утки, пожалуй, самые крупные из всей благородной утиной породы, достаются в трофеи только охотникам Дальнего Востока. Внешне похожие на обычных крякв, они отличаются от них более темным оперением, да еще большей осторожностью. Мне ни разу не приходилось видеть, чтобы черная кряква присела к чучелам. Она обратит на них внимание и даже подлетит к ним, но никогда не рискнет сесть рядом. На Ханке черная кряква встречается часто.
Перед обедом я отправился разыскивать своих компаньонов. Заметив группу чучел, подъехал ближе и был поражен их великолепием: на воде плавали чучела, больше похожие на фазанов, декоративных петухов и еще бог весть на кого, но только не на уток. Правдоподобные чучела выглядели жалкими замухрышками в сравнении с ними. В двадцати метрах, довольный произведенным эффектом, сидел Димка. Потрясенный столь фантастической техникой промысла, я спросил, где он достал все это. Тоном снисходительного превосходства Димка объяснил, что это его профессиональная тайна, так сказать, козырная карта в соревновании с нами. Подъехавший Илья даже потер пальцем одно чучело, думая, что Димка в шутку разукрасил их.
—С этими козырями тебе не здесь нужно садиться, —• сказал я. — Чуть подальше бы проехал...
—Куда? — спросил Димка.
—В Южную Америку... Моргунов почесал затылок и сказал, что не знает туда дороги.
— Ну а богодуловская дичь идет на твой зоопарк? — спросили мы.
— Здорово прет, окаянная! И все кряква... черная,— со вздохом добавил он, показав в угол залива.
Метрах в ста от нас у самого берега покачивались на воде какие-то птицы. Мы рассмотрели их в бинокль — это были вороны.
—Пока не видит — орет во все горло, как только глянет на чучело, так ее кондрашка хватает, — рассказывал Димка. — Глаза становятся как у совы, клюв раскроет, хочет крикнуть, а в горле какое-то бульканье. Так замертво и падает... то ли со страху, то ли со смеху.
—Ну, а чирки как?
— Шарахаются, как от ястреба, — удрученно ответил он.
—От такой фантазии шарахнешься, пожалуй, — усмехнулся Власов, разглядывая ярлыки, которые гласили, что чучела изображают шилохвостей и свиязей.
— Веселый народ там, на фабрике, — сказал Димка. — Но я им, прохвостам, отпишу, вот только домой вернусь, — пообещал он.
Пока мы готовили обед, он яростно скоблил ножом и оттирал бензином злополучную окраску, приводя чучела в пристойный вид.