В погоне за звуком полностью

– «Третий концерт» очень ритмичен и выразителен. Возможно, сказывается тембр солирующих инструментов – классической гитары и маримбы, однако с самого начала прослеживается его паттерн: микро- и макроструктуру поддерживает и связывает ритм. Этим ты как бы подмигиваешь минимализму?

– Не ты первый отмечаешь в ряде моих работ связь с минимализмом, он всегда казался мне весьма притягательным. В нем, несмотря на всю современность термина, мне видится что-то очень древнее, исконное. У минимализма много точек соприкосновения с джазом, блюзом, роком и народной музыкой, у них, как ты выразился, прослеживается единый паттерн: остинато. Композитор или исполнитель строит свой замысел на навязчиво повторяемом ритмико-мелодическом сигменте. Сегодня этим даже несколько злоупотребляют, черпая вдохновение в бассо остинато. Как бы то ни было, изначальная задумка – свести вместе минимализм и древнюю примитивную музыку.

Уже в первых архаических сообществах, обладающих лишь устной традицией, поскольку письменности еще не было, сообщение, которое люди хотели передать друг другу, должно было быть легко запоминающимся и общедоступно. И постоянно повторяющийся ритм или мелодия оказались наиболее подходящими для этой цели. Иногда все строилось вокруг повторения всего лишь двух звуков… и только-то.

Возьмем, например, бас таким, каким он предстает в африканской музыке, и сравним с тем, что звучит в так называемой ультрасовременной – тут-то и проступает концепция минимализма, которую, как я уже говорил, я считаю одной из древнейших, несмотря на новомодное название. В ней заложен максимум примитивного и максимум того, что дала эволюция. Такой странный замыкающийся круг истории кажется мне удивительным открытием. Но еще удивительнее те, кто пишет такую музыку: кому-то это удается прекрасно, кому-то не так хорошо.

– А кто из композиторов-минималистов тебе нравится?

– Среди моих любимых авторов-минималистов конечно же Джон Адамс. Ему удалось соблюсти меру, необходимую в минимализме, и вместе с тем предложить, по крайней мере в тех композициях, которые я слышал, что-то новое: технику, фантазию, связать западную традицию с африканской архаикой. А вот Гласс в этом смысле мне кажется каким-то более неповоротливым, в нем не чувствуются все эти перемены. У Наймана иной раз получается что-то очень симпатичное, а иногда я остаюсь равнодушен к его произведению. Райх тоже хорош.

– А себя ты не причисляешь к минималистам?

– Скажем так: пока я шел по долгому извилистому пути своей профессии, мне приходилось сталкиваться и с минимализмом.

– Кажется, ты задумал «Четвертый концерт» таким солидным, бесстрастным, словно противопоставляя его «Третьему». В его названии появляется цитата из Горация – «Это желание мое». Поэт написал эти стихи, когда получил от Мецената виллу Сабина. Тебе тоже подарили виллу?

– Нет, не дарили. (Улыбается.) Это название на латыни – посвящение «Институционе Университариа деи Кончерти» (IUC) на их пятидесятилетие. Концерт был написан по заказу этой организации. В 1993 году я еще не состоял в их руководстве. Помню, как мне позвонила Лина Буччи Фортуна, тогда президент Институционе, и сказала: «Маэстро, заходите к нам, у нас есть для вас предложение». Мы долго говорили по телефону, и она рассказала, что у них в планах – концерт моей абсолютной музыки.

Знаешь, у них было принято ежегодно организовывать тематические концерты, посвященные творчеству одного из крупных современных композиторов: Петрасси, Клементи, Ноно, Берио, Мадерна и так далее. Я был совершенно не готов к такому повороту. «Вы, должно быть, ошиблись номером», – ответил я. «Нет, ни капельки, – последовал ответ. – Сегодня вы очень востребованный композитор». Как во сне, я согласился.

Именно после этого вечера, оказавшегося очень успешным – дирижировал Антонио Баллиста, мне заказали «Четвертый концерт», с которым я несколько лет назад был в Оперном театре Будапешта. Солистами выступили Джорджо Карнини (орган), Мауро Маур и Сандро Верцари (трубы).