– Нет, дорогая. Я предполагал совсем не это. Тысячу фунтов уже можно назвать капиталом. С них можно получать доход. Непростительно истратить их на безделушку, которую надевают три-четыре раза в год и которая, скорее всего, никогда не поднимется в цене. (И, кстати, если уж вы покупаете драгоценности, пусть это непременно будут бриллианты. Рубины и жемчуг очень легко подделать, и они со временем обесцениваются.) Поймите, умный человек надеется на прибыль. Вы могли попросить Тони вложить эти деньги для вас. Либо, на что я и надеялся, устраивать на них приемы, приглашая важных людей, полезных Тони в его карьере.
Пресловутые «важные люди» были непрекращающейся головной болью бедной Линды. Отчаянные усилия не помогали ей скрывать, какую скуку они на нее наводили, и это давало Кресигам основание видеть в ней серьезную помеху продвижению Тони, как в политике, так и в деловой жизни. Подобно тете Сэди, Линда была склонна по малейшему поводу замыкаться в облаке скуки, в ее глазах появлялось отсутствующее выражение, а мысли улетали в бесконечную даль. Важным людям это не нравилось, они не привыкли к подобному отношению и желали, чтобы те, кого они любезно одарили своим обществом, внимали им с сосредоточенной почтительностью. А поскольку Линда зевала, а Тони скрупулезно повествовал о том, сколько морских капитанов насчитывается на Британских островах, важные люди предпочли впредь избегать молодых Кресигов. Старые Кресиги были безутешны и возложили вину за это исключительно на Линду. Они видели, что она не проявляет ни малейшего интереса к деятельности мужа. Поначалу она старалась, но это было выше ее сил. Линда искренне не понимала, как человек, и так уже имеющий много денег, может взять и по собственной воле запереться в четырех стенах, без свежего воздуха и голубого неба, не видя ни весны, ни лета, ни зимы, ни осени, не замечая ничего вокруг – и все это лишь для того, чтобы обогатиться еще больше. Политикой, по крайней молодости своих лет, она совсем не интересовалась, да и политика в те дни, пока ее не оживило появление Гитлера, надо признать, была весьма экзотическим развлечением, понятным лишь узкому кругу посвященных.
– Твой отец рассердился, – сказала Линда, когда они с Тони отправились домой после обеда. Сэр Лестер жил в Гайд-Парк-Гарденс, ночь была чудесная, и они шли пешком.
– Я не удивлен, – коротко ответил Тони.
– Но посмотри, дорогой, какое оно красивое. Неужели ты не понимаешь, что просто невозможно было устоять?
– Ты излишне восторженна. Пожалуйста, постарайся вести себя как взрослый человек.
Осенью, после свадьбы Линды, тетя Эмили сняла небольшой дом на Сент-Ленард-террас и поселилась там со мной и Дэви. Она неважно себя чувствовала, и Дэви решил, что нужно увезти жену из деревни, чтобы хоть на время избавить ее от бесконечных хлопот по хозяйству, ведь женщины не умеют отдыхать дома. Только что вышел и получил одобрение в интеллектуальных кругах его роман «В тесноте». Это было психофизиологическое исследование опыта, пережитого путешественником, который оказался замурованным в занесенной снегом хижине на Южном полюсе, где ему – и он об этом знает – суждено умереть, потому что запаса продуктов может хватить лишь на несколько месяцев. В конце этот путешественник и правда умирает. Дэви был увлечен полярными экспедициями, ему нравилось наблюдать с безопасного расстояния, как долго может протянуть организм, вынужденный питаться совершенно неудобоваримыми и бедными витаминами продуктами.
– Пеммикан[36], – радостно говорил он, набрасываясь на кулинарные шедевры, созданные кухаркой тети Эмили, – представляю, как он ему навредил.
Тетя Эмили, извлеченная из своей привычной среды, снова сблизилась со старыми друзьями, развлекалась как могла и получала такое удовольствие от жизни, что начала поговаривать о том, чтобы проводить половину года в Лондоне регулярно. Что же до меня, то никогда в жизни – ни до, ни после – я не была счастливее. Лондонский сезон, проведенный с Линдой, тоже принес много радости, отрицать это значило бы погрешить и против истины, и против тети Сэди. Я от души наслаждалась даже долгими сумеречными часами в Галерее для пэресс. Только все это ощущалось мною странно нереальным, невзаправдашным, не имеющим отношения к действительности. Теперь же я прочно стояла на земле обеими ногами. Мне разрешалось делать то, что нравится, встречаться, с кем захочется, в любое время, мирно, спокойно, естественно, не боясь нарушить никакие правила. Я наконец смогла почувствовать, как чудесно приводить друзей домой, где их дружелюбно, хоть и несколько безучастно, приветствует Дэви, исключая этим необходимость пробираться к себе тайком через черный ход, чтобы не вызвать бурную сцену в холле.
