Лорд Мерлин, оказавшийся в Лондоне впервые после свадьбы Линды, тотчас поспешил ввести ее в свой круг – круг шикарной богемы, куда она всегда с нетерпением стремилась и где моментально освоилась и обрела большой успех. Она очень повеселела и стала бывать повсюду. В лондонском светском обществе нельзя найти никого более востребованного, чем молодая, красивая и безупречно порядочная женщина, которую не возбраняется пригласить на обед без мужа, и вскоре Линда оказалась в положении, от которого может закружиться голова. Фотографы и репортеры светской хроники фиксировали каждый ее шаг, поэтому невольно создавалось впечатление, – впрочем, стоило провести в ее обществе полчаса, и оно рассеивалось – что она рискует очень скоро набить оскомину. Дом Линды с утра до вечера был наполнен щебечущей публикой. Она, и сама любившая поболтать, нашла множество родственных душ в беспечном, падком на удовольствия Лондоне тех дней, когда представители не только низших, но и высших классов становились жертвами безработицы. Молодые люди, субсидируемые родственниками, время от времени мимоходом намекающими, что неплохо бы им поискать себе работу, но не оказывающими в этом серьезной помощи (да и какая могла найтись работа для таких, как они?), слетались к Линде, словно пчелы на мед, и роились вокруг нее, без умолку жужжа. Пока она принимала ванну, они рассаживались в ее спальне на кровати; толпились на кухне и на ступеньках крыльца, когда она заказывала еду; неотступно следовали за ней по магазинам, в парке, в кино, в театре, в опере, на балете, за обедом, за ужином, в ночных клубах, на вечеринках, на танцах, весь день и всю ночь напролет – под болтовню, бесконечную, бесконечную болтовню.
– Но о чем таком они говорят? – неодобрительно вопрошала тетя Сэди.
Действительно, о чем?
Тони рано утром отправлялся в свой банк, он торопливо выходил из дома, с важным видом неся в руке атташе-кейс, а под мышкой – пачку газет. Его отбытие предваряло появление роя говорунов, словно они, притаясь за углом, только и ждали, пока он уйдет, и с этого момента начинали заполнять весь дом. Они были очень милыми, очень красивыми, очень веселыми и имели идеальные манеры. Во время моих коротких визитов я никогда не могла отличить одного от другого, но не оставалась равнодушна к их обаянию, неизменному жизнелюбию и приподнятому настроению. Однако даже при самой богатой фантазии невозможно было назвать их «важными» людьми, и Кресиги были вне себя от такого поворота событий.
Кроме Тони, который, похоже, не возражал. Он давно махнул рукой на Линду как на безнадежно бесполезную для своей карьеры. Ему, пожалуй, даже нравилось и льстило внимание общества, объявившего его жену красавицей. «Красивая жена подающего надежды молодого члена парламента». К тому же их стали приглашать на большие приемы и балы, которые он посещал с непременной готовностью, являясь поздним вечером после заседаний Палаты и часто находя там, кроме не стоящих внимания друзей Линды, людей, подобных себе, а стало быть, достаточно «важных» для того, чтобы донимать их своими бесконечными тирадами в баре. Однако было бесполезно объяснять это старшим Кресигам, в которых глубоко укоренилось недоверие к светскому обществу, танцам и любым видам развлечений, ведущим, по их мнению, к тратам без каких-либо компенсирующих их материальных выгод. К счастью для Линды, Тони в то время был в натянутых отношениях с отцом из-за некоторых разногласий по поводу политики банка. Со времени свадьбы молодая чета крайне редко бывала в доме на Гайд-Парк-Гарденс, а поездки в «Плейнс», имение Кресигов в Суррее, и вовсе прекратились. Однако, когда встречаться все же приходилось, старшие Кресиги ясно давали понять, что недовольны Линдой как невесткой. Ей вменялась в вину даже размолвка с Тони, и леди Кресиг, грустно покачивая головой, жаловалась своим друзьям, что Линда не раскрывает в нем лучших качеств.
Линда продолжала транжирить годы своей молодости. Получи она соответствующее воспитание, место всей этой бесплодной болтовни, шуток и вечеринок мог бы занять серьезный интерес к искусству или чтению. Будь она счастлива в браке, та сторона ее натуры, что жаждала общения, могла бы реализоваться в детской. Однако при существующем положении вещей все выливалось в мишуру и бездумность.
Однажды мы с Альфредом чуть не поссорились с Дэви, высказав ему наши мысли по поводу Линды. Тот обозвал нас самодовольными педантами, хотя в душе, вероятно, понимал, что мы правы.
– Но от Линды получаешь столько удовольствия, – все повторял он. – Она – как букет цветов. Неужели вы хотите, чтобы такие люди хоронили себя в серьезном чтении? Какая была бы от этого польза?
