В комнату вошел Дэви. Он заехал, чтобы отвезти меня на ночь в Шенли. Вернулась сиделка и выпроводила нас со словами, что с Линды уже довольно. Выйдя из палаты – Линда лежала в самом большой и дорогой клинике Лондона, – я замешкалась, ища глазами лифт.
– Вот сюда, – показал Дэви, а затем с легким смешком смущенно добавил: – Nourri dans le sérail, j’en connais les détours[38]. О, здравствуйте, сестра Тесайджер! Как приятно вас видеть.
– Капитан Уорбек… Надо сказать старшей сестре, что вы здесь.
И лишь час спустя я смогла утащить Дэви из его второго дома. Надеюсь, не создается впечатление, что средоточием всей жизни Дэви являлось его здоровье. Он был всецело поглощен своей работой, писал и редактировал статьи, издавал литературно-критический журнал, а забота о здоровье стала его хобби и потому больше бросалась в глаза в часы его досуга – в то время, когда я чаще всего его и видела. Дэви предавался своему увлечению с великим наслаждением. Он относился к собственному телу с нежным вниманием, какое проявляет фермер к поросенку, но не к тому, что сам растет не по дням, а по часам, а к самому маленькому в выводке, заморышу, которого ему захотелось заставить стать гордостью фермы. Дэви взвешивал свое тело, выставлял его на солнышко, прогуливал на свежем воздухе, упражнял физически, сажал на специальные диеты, пичкал новомодными продуктами и лекарствами, но тщетно. Этот поросенок не прибавил ни унции веса и не дошел до кондиции, достойной усилий фермера, однако все же как-то продолжал существовать и радоваться жизни, несмотря на то, что периодически страдал от болезней – и тех, которым подвержена всякая плоть, и других, воображаемых, из-за которых его с неусыпной заботой и сосредоточенным вниманием нянчили добрый фермер и его жена.
Тетя Эмили, когда я рассказала ей о Линде и несчастной Мойре, сразу заключила:
– Линда слишком молода. А молодые матери, насколько мне известно, никогда не бывают поглощены своими младенцами всецело. Детей обожают женщины постарше. И, быть может, ребенку даже лучше иметь молодую спокойную мать, так он вырастет более самостоятельным.
– Но Линда, кажется, ее терпеть не может.
– Это свойственно Линде, – заметил Дэви. – У нее во всем переизбыток.
– Но сейчас она такая мрачная. Согласись, это совсем на нее не похоже.
– Она ведь чуть не умерла, – сказала тетя Эмили. – Сэди была в отчаянии. Два раза даже думали, что все кончено.
– Не надо больше, – проговорил Дэви. – Я не могу представить себе мир без Линды.
Живя в Оксфорде, занятая своим мужем и детьми, я в течение нескольких лет виделась с Линдой реже, чем в любой другой период моей жизни. Это, однако, не умаляло близости наших отношений, которые оставались неизменными, и когда мы все-таки встречались, все было так, словно мы и не расставались никогда. Мы регулярно переписывались, время от времени я гостила у Линды в Лондоне, а она – у меня в Оксфорде. Надо сказать, единственным, что она со мной не обсуждала, было угасание ее брака. А впрочем, в этом не было необходимости, все и так было ясно, насколько вообще могут быть ясны стороннему наблюдателю отношения между состоящими в браке людьми. Я видела, что Тони не столь хорош как любовник, чтобы этим хоть в первое время искупать свои недостатки – тягостную скуку от присутствия в его обществе и полную заурядность его личности. К тому времени, когда родилась Мойра, Линда совсем разлюбила мужа и с тех пор стала безразлична уже к ним обоим. Молодой человек, в которого она когда-то влюбилась, красивый, веселый, умный и упорный, при близком знакомстве улетучился, оказавшись химерой, никогда не существовавшей за пределами ее воображения. Линда не стала совершать обычную ошибку большинства неудачливых жен и взваливать вину за собственный просчет на мужа, она просто-напросто с абсолютным безразличием отвернулась от него. Сделать это было легко, ведь она так мало с ним виделась.
К тому времени Лорд Мерлин затеял грандиозное поддразнивание Кресигов. Те постоянно жаловались, что Линда не интересуется обществом и выезжает в свет лишь в случаях крайней необходимости. Друзьям говорилось, что она деревенская дикарка, для которой не существует ничего, кроме охоты, и если зайти к ней в гостиную, наверняка обнаружится, что она натаскивает там охотничью собаку, спрятав за каждой диванной подушкой по мертвому кролику. Они старательно изображали Линду добродушной, недалекой, хорошенькой пейзанкой, не способной помогать бедному Тони, вынужденному в одиночку пробивать себе дорогу в жизни. Во всем этом содержалась доля правды, поскольку окружающая Кресигов публика была невыразимо скучна, и бедная Линда, будучи не в силах найти в ней место, оставила свои старания и замкнулась в более близком ей по духу обществе охотничьих собак и орешниковых сонь.
