И все-таки даже он был вынужден признать, что отношение Линды к бедной маленькой Мойре было очень скверным. (Девочка росла пухлой, белобрысой, скучной и туповатой, и мать по-прежнему ее не любила. Кресиги же, напротив, обожали внучку, и она все больше времени проводила со своей няней в «Плейнсе». Кресигам нравилось присутствие внучки, но оно не мешало им беспрестанно осуждать ее мать. Теперь они твердили всем вокруг, что Линда – глупый светский мотылек, бездушно пренебрегающий своим ребенком.)
Альфред удивлялся и почти сердито говорил:
– Странно, что она даже не заводит любовных интрижек. Не понимаю, какую радость ей приносит такое существование. Не жизнь, а абсолютная пустота.
У Альфреда все люди были аккуратно занесены в его воображаемую картотеку, каждый на отдельной полочке и с понятным ярлыком: карьерист, честолюбец, добродетельная жена и мать, прелюбодейка.
Линда вела светскую жизнь совершенно без цели, она просто собирала вокруг себя разношерстную компанию из людей, имеющих свободное время, чтобы целыми днями говорить ни о чем. А кто они – миллионеры или бедняки, принцы или румынские беженцы, – ей было абсолютно все равно. Несмотря на то что, за исключением меня и ее сестер, в ее окружении были одни лишь мужчины, она имела репутацию настолько добродетельной женщины, что ее постоянно подозревали в любви к собственному мужу.
– Линда верит в любовь, – говорил Дэви. – У нее пылкая романтическая натура. Я уверен, что в данный момент она подсознательно ждет неодолимого искушения. Мимолетные романы не для нее. Будем надеяться, что ее искуситель не окажется таким же Основой, как Тони.
– Мне кажется, она очень похожа на мою мать, – сказала я, – а у той все до единого увлечения оказывались Основами.
– Бедная Сумасбродка! – вздохнул Дэви. – Но ведь сейчас она счастлива со своим белым охотником, разве нет?
Тони, как и следовало ожидать, вскоре раздулся от важности, как гора, и с каждым днем все больше походил на своего отца. Он был полон грандиозных, далеко идущих идей улучшения жизни капиталистов и не стеснялся выражать свою ненависть и недоверие к простому люду.
– Ненавижу плебеев, – заявил он однажды, сидя со мною и Линдой за чаем на террасе Палаты общин. – Прожорливые твари, так и норовят забрать мои деньги. Пусть только попробуют.
– Ох, Тони, замолчи, – поморщилась Линда, вынимая из кармана соню и угощая ее крошками. – Я их люблю, я с ними выросла, в конце концов. Твоя беда в том, что ты и низших слоев не знаешь, и к высшим не принадлежишь, ты просто богатый иностранец, которого сюда случайно занесло. Недопустимо пускать в Парламент человека, если он не прожил хотя бы часть жизни в деревне. Вот мой старый Па и то лучше тебя понимает, что говорит, когда выступает в Палате.
– Я жил в деревне, – сказал Тони. – Убери эту соню, люди смотрят.
Он никогда не злился, он был слишком значителен для этого.
– В Суррее, – с бесконечным презрением возразила Линда.
– Как бы то ни было, когда твой Па в прошлый раз говорил о пэрессах в Парламенте, его единственным аргументом против их присутствия в Палате общин был тот, что им придется пользоваться тем же туалетом, что и пэрам.
– Ну разве Па не прелесть? – рассмеялась Линда. – Они ведь все об этом думали, но он один дерзнул сказать.
– Это худшее в Палате лордов, – не унимался Тони. – Провинциалы из лесной глуши являются, когда им вздумается, и несколькими чудаковатыми фразами наносят ущерб репутации всего учреждения. Их слова широко распространяет пресса, и у людей создается впечатление, что ими правит кучка слабоумных. Этим старым пэрам пора понять, что их долг перед собственным классом – сидеть дома и помалкивать. Рядовой обыватель и понятия не имеет о той огромной, безупречной, серьезной и совершенно необходимой работе, которую проделывает Палата лордов.
Сэр Лестер ожидал скорого производства в пэры, и эта тема была близка сердцу Тони. Его отношение к так называемым «рядовым обывателям» сводилось к тому убеждению, что с них нельзя спускать пулеметного прицела. А так как это стало невозможным из-за слабости, проявленной в прошлом великими Вигами[39], их следует держать в подчинении, одурманивая баснями о том, что грандиозные реформы, разрабатываемые партией консерваторов, уже не за горами. В таком состоянии они могут пробыть бесконечно долго, если нет войны, которая сплачивает людей и открывает им глаза. Войну следует предотвращать любой ценой, и особенно войну с Германией, где у Кресигов финансовые интересы и множество родственников. (Кресиги происходили из рода юнкеров[40] и гордились своими корнями так же сильно, как прусская родня в ответ презирала их превращение в буржуа.)
Как сэр Лестер, так и его сын были большими почитателями герра Гитлера. Сэру Лестеру посчастливилось с ним встретиться во время поездки в Германию, тогда же его прокатил на своем «мерседес-бенце» доктор Шахт.[41]
