Линда, словно созревший плод, едва держалась на своей ветке. Стоило чуть тряхнуть дерево – и она пала. Смышленая и энергичная, но не имеющая выхода для своей энергии, несчастливая в браке, равнодушная к своему ребенку и внутренне подавленная ощущением собственной пустоты, она была готова отдаться либо высокой идее, либо большой любви. Перед высокой идей, преподнесенной ей привлекательным молодым человеком, она не смогла устоять, как и перед ним самим.
Бедные Рэдлетты неожиданно очутились в положении, когда троим из их детей почти одновременно пришлось преодолевать возникший в их жизни кризис. Линда сбежала от Тони, Джесси сбежала из дома, а Мэтт сбежал из Итона. Дядя Мэттью и тетя Сэди вынуждены были признать, как рано или поздно приходится признавать всем родителям, что дети вырвались из-под их контроля и отныне самостоятельно распоряжаются своими жизнями. Растерянные, осуждающие, смертельно встревоженные, они не могли поделать ничего другого, кроме как оставаться зрителями пьесы, которая им нисколько не нравилась. То был год, когда родители наших сверстников, в чем-то не оправдавших их надежд, утешали себя словами: «Хорошо хоть не так, как у бедных Рэдлеттов».
Линда отбросила прочь всякую осмотрительность и ту житейскую мудрость, которую, возможно, приобрела за годы, проведенные в лондонском свете. Она заделалась ярой коммунисткой, стала ввергать в замешательство и до полусмерти изводить окружающих проповедями своего вновь обретенного учения не только за обеденным столом, но и с импровизированной трибуны в Гайд-парке и других, равно убогих подмостков, и наконец, к бесконечному облегчению семьи Кресигов, переехала к Кристиану. Тони инициировал развод. Для моих тети и дяди это стало жестоким ударом. Да, Тони им никогда не нравился, но их старомодные представления о браке были неискоренимы. Брак – это брак, и адюльтер непростителен. Тетю Сэди особенно глубоко потрясла та легкость, с какой Линда покинула маленькую Мойру. Я думаю, это будило в ней неприятные воспоминания о моей матери, и она начинала представлять себе будущее Линды как череду слепых сумасбродств отныне и навсегда.
Линда приехала повидаться со мной в Оксфорд. Она сообщила свою убийственную новость в Алконли и теперь возвращалась в Лондон. Я думаю, ей стоило немалой отваги и сил сделать это лично, недаром, переступив мой порог, она сразу попросила выпить (что было совсем на нее не похоже). Она была совершенно разбита.
– Боже, – сказала она, – я и забыла, каким страшным может быть Па. Даже сейчас, когда он не имеет надо мною власти. Это было точь-в-точь как в тот раз, когда мы ездили на ланч к Тони. Па рычал на меня в кабинете, а бедная мама сидела с несчастным видом, но и она изрядно злилась. Ты знаешь, она отлично умеет ранить своим сарказмом. Боже, как хорошо, что все уже закончилось. Дорогая, какое блаженство видеть тебя снова!
Мы не встречались с того самого воскресенья в «Плейнсе», когда она познакомилась с Кристианом, поэтому мне не терпелось услышать все новости о ее жизни.
– Теперь, – сказала Линда, – я живу с Кристианом в его квартире. Она очень маленькая, надо сказать, но, пожалуй, это только к лучшему, потому что мне приходится самой вести домашнее хозяйство, и, кажется, у меня это не слишком получается. К счастью, получается у Кристиана.
– Да, к счастью, – согласилась я.
Линда славилась в семье своей неумелостью, она даже шарф завязать на себе не могла, и в дни охоты это делали за нее дядя Мэттью или Джош. Хорошо помню ее перед зеркалом в холле, когда дядя Мэттью, стоя позади, завязывает ей шарф со спины. Оба при этом страшно сосредоточены, а Линда говорит: «Теперь поняла. В следующий раз я обязательно справлюсь сама». Она ни разу в жизни не убрала даже свою постель, поэтому наивно было полагать, что квартира Кристиана может поразить чистотой и уютом, если за порядком в ней следит Линда.
– Какая ты противная! Но ведь это просто кошмар – готовить. Хотя бы эта духовка! Кристиан ставит в нее что-нибудь и говорит: «Через полчаса вынимай». А мне не хватает смелости признаться, что я боюсь. Проходит полчаса, я собираю всю волю в кулак, открываю духовку, и в лицо мне ударяет зверский поток горячего воздуха. Неудивительно, что отчаявшиеся люди иногда суют туда голову и уже не вынимают обратно. Ой, ты бы видела, как однажды пылесос, зажевав мое платье, потащил меня к шахте лифта. Я так завизжала! Кристиан насилу меня спас. Я думаю, домашнее хозяйство гораздо утомительнее и опаснее охоты, их нельзя даже сравнивать, а ведь после охоты нас кормили яйцами и заставляли отдыхать часами. Почему же считается нормальным, устав от домашней работы, продолжать ее как ни в чем не бывало? – Линда вздохнула.
– Кристиан очень сильный, – прибавила она. – И очень смелый. Ему не нравится, когда я визжу.
Линда выглядела усталой и озабоченной, я тщетно пыталась уловить в ее облике признаки огромного счастья или огромной любви.
– А что Тони? Как он это воспринял?
