Свадебного приема не было. Сочетавшись браком, Линда и Кристиан несколько минут бесцельно и немного растерянно потоптались на улице и уехали домой. Как провинциалка, на денек вырвавшаяся в Лондон, я решила ненадолго окунуться в столичную жизнь и уговорила Дэви угостить меня обедом в «Рице». Это только усугубило мое подавленное настроение. Я обнаружила, что моя одежда, такая милая и весьма подходящая для оксфордского ресторана, вызывавшая неподдельное восхищение других профессорских жен («Моя дорогая, где вы достали этот прелестный твид?»), казалась здесь безвкусной и неуместной. Она напомнила мне те пресловутые вставки из тафты. Я решила отвлечь себя мыслями о моих любимых темненьких детках, которых было уже трое и которые ждали меня дома в детской, и о милом Альфреде, работающем у себя в кабинете, но это не принесло мне утешения. Всем своим существом в настоящий момент я страстно вожделела такую же меховую шапочку или шляпку со страусовыми перьями, как у двух дам за соседним столиком. Моя душа тосковала по маленькому черному платью, бриллиантовым сережкам и манто из темной норки, по элегантным сапожкам, длинным, черным замшевым перчаткам, собирающимся в складки на руке, и гладкой, глянцевой прическе. Когда я попыталась объяснить это Дэви, он рассеянно произнес:
– О, Фанни, это тебе совершенно не нужно. В конце концов, ты просто не сможешь найти время на les petits soins de la personne[53], твоего внимания требуют другие, более важные занятия.
Вероятно, он думал, что лучших слов, чтобы подбодрить меня, и не найти.
Вскоре после замужества Линды Рэдлетты снова раскрыли для нее свои объятия. Повторные браки разведенных людей не воспринимались ими всерьез, и когда Виктория сказала, что Линда обручилась с Кристианом, ее сурово одернули:
– Нельзя быть обрученной, когда ты замужем.
Их смягчила отнюдь не ее готовность соблюсти правила приличия посредством официального бракосочетания – в их глазах Линде отныне и впредь предстояло жить в грехе прелюбодеяния, просто они слишком сильно скучали по дочери, чтобы продолжать размолвку с ней. Первый шаг был сделан, когда тетя Сэди согласилась пообедать с Линдой у Гюнтера, и вскоре их прежние отношения возобновились. Линда стала довольно часто бывать в Алконли, но никогда не брала с собой Кристиана. Она чувствовала, что вряд ли это пойдет кому-либо на пользу.
Линда и Кристиан поселились в домике на Чейн-уок, и если Линда не чувствовала себя счастливой настолько, насколько ей мечталось, она, как обычно, умело это скрывала. Кристиан, конечно, ее очень любил и по-своему старался хорошо к ней относиться, но, как и пророчествовал лорд Мерлин, был чересчур отстраненным, чтобы сделать счастливой обычную женщину. Бывало, он неделями будто не замечал ее присутствия или исчезал из дома и не появлялся целыми сутками, слишком погруженный в свои дела, чтобы дать ей знать, где он находится и когда его ждать назад. Он ел и спал где придется – на скамейке у вокзала Сент-Панкрас или на ступеньках пустующего дома. В доме на Чейн-уок постоянно толкались товарищи, но они не щебетали с Линдой, а обменивались высокопарными речами, беспокойно сновали по комнатам, звонили по телефону, стучали на машинке, пили и очень часто засыпали прямо в одежде, сняв только ботинки, на диване в гостиной.
Денежные затруднения усугублялись. Кристиан, который, казалось бы, вообще ни на что не тратил деньги, имел поразительное обыкновение сорить ими. Он позволял себе немногочисленные, но дорогие удовольствия, и любимейшим из них были звонки в Берлин нацистским вожакам и другим политикам по всей Европе. Эти долгие язвительные словесные перепалки обходились в несколько фунтов за минуту. «Они не способны противостоять звонку из Лондона», – радовался Кристиан, и они, к сожалению, действительно не были способны. Закончилось тем, что телефон, к большому облегчению Линды, отключили за неуплату по счету.
Должна сказать, что нам с Альфредом Кристиан очень нравился. Будучи интеллектуалами, сочувствующими коммунистическому движению и с энтузиазмом разделяющими политические взгляды журнала «Нью стейтсмен»[54], мы считали Кристиана близким по духу и имеющим под ногами единую с нашей основу цивилизованного гуманизма. Тем не менее Кристиан, с его неоспоримыми преимуществами перед Тони, безнадежно не годился в мужья для Линды. Она тосковала по любви индивидуальной и конкретной, сосредоточенной только на ней, любовь в широком смысле – к бедным, несчастным и обездоленным, ее не привлекала, хотя она честно старалась уверить себя в том, что это не так. Чем чаще я виделась с Линдой в то время, тем яснее понимала: очередной ее кульбит не за горами.
