– Вам очень повезло, что вы живете в таком городе, – сказала она Фабрису. – Здесь невозможно быть глубоко несчастным человеком.
– Это не совсем так, – отвечал тот. – Париж усугубляет все чувства – ни в одном другом месте так остро не ощущаешь счастье, но и несчастье тоже. Этот город, без сомнения, неиссякаемый источник радости, и нет бедолаги горемычнее, чем парижанин, разлученный с Парижем. Настолько холодным и безрадостным представляется нам весь остальной мир, что даже не хочется жить. – Он говорил с большим чувством.
После чая, который они пили в Булонском лесу на свежем воздухе, Фабрис медленно повел автомобиль обратно в Париж. Остановившись у старого дома на улице Бонапарта, он снова предложил:
– Зайдите взглянуть на мою квартиру.
– Нет-нет, – сказала Линда. – Настало время напомнить вам, что я une femme sérieuse.[83]
Фабрис громко расхохотался.
– Ох, – наконец выговорил он, сотрясаясь от смеха, – какая вы смешная. Что за выражение, une femme sérieuse, где вы его взяли? Если вы так серьезны, объясните, откуда взялось второе замужество?
– Да, признаю, что поступила плохо, на самом деле очень плохо. Я совершила большую ошибку. Но это не причина окончательно потерять голову и съехать по наклонной, позволив незнакомому человеку подцепить тебя на Северном вокзале и завлечь смотреть его квартиру. Поэтому не могли бы вы одолжить мне немного денег? Я хочу успеть на завтрашний утренний поезд до Лондона.
– Конечно, всенепременно, – сказал Фабрис.
Он вложил ей в руку пачку банкнот и отвез в отель «Монталамбер». Казалось, ее слова не произвели на него никакого впечатления. Он заявил, что вернется в восемь часов, чтобы повести ее на ужин.
Номер Линды оказался завален розами, это напомнило ей время, когда родилась Мойра.
«Обольщение в духе дешевого бульварного романа, – с усмешкой подумала она. – Разве я могу на такое клюнуть?»
Но ее переполняло незнакомое, странное, безумное счастье, и она поняла, что это любовь. Дважды в своей жизни она ошиблась и приняла за нее нечто другое. Так бывает, когда кажется, что ты увидел на улице друга. Ты свистишь, машешь и бежишь следом, но оказывается, что это не только не твой друг, а даже кто-то не слишком на него похожий. Через несколько минут настоящий друг предстает перед твоими глазами, и ты поражаешься тому, что мог принять за него того, другого. Сейчас Линда посмотрела в лицо настоящей любви, узнала ее, но она ее испугала. Ее страшило то, что любовь пришла как бы невзначай, как следствие череды неприятных случайностей. Она попыталась вспомнить, что чувствовала прежде, когда полюбила своего первого, а потом второго мужа. Вне всякого сомнения это было сильное и властное чувство, ведь в обоих случаях Линда перевернула свою жизнь и, не задумываясь, очень огорчила родителей и друзей, но сейчас она не могла оживить его в памяти. Она лишь осознавала, что никогда прежде, даже в мечтах – а уж она, как никто другой, умела мечтать о любви, – не испытывала ничего хотя бы отдаленно похожего. Вновь и вновь Линда твердила себе, что завтра обязательно должна вернуться в Лондон, но возвращаться она не собиралась и прекрасно знала это.
Фабрис повез ее ужинать, а потом – в ночной клуб, где они не танцевали, а только болтали без умолку. Линда рассказывала про дядю Мэттью и тетю Сэди, про Луизу, Джесси и Мэтта, а Фабрис все не мог наслушаться и толкал ее на крайние преувеличения в описании характеров родственников со всеми их разнообразными особенностями.
– А что Джесси? Ну, а Мэтт? Аlors, racontez.[84]
И она рассказывала часами.
В такси по дороге домой Линда снова отказалась зайти к Фабрису и не позволила ему проводить себя в номер. Фабрис не настаивал, не пытался завладеть ее рукой или хотя бы дотронуться до нее. Он лишь улыбнулся:
– C’est une résistance magnifique, je vous félicite de tout mon coeur, madame.[85]
У дверей отеля Линда на прощанье протянула руку. Фабрис принял ее в свои ладони и на этот раз поцеловал по-настоящему.
– A demain[86], – сказал он и вернулся в такси.
– Allô – allô.
– Алло.
– Доброе утро. Вы завтракаете?
– Да.
– Я услышал, как вы поставили чашку. Вкусный кофе?
– Он прекрасен! Приходится останавливать себя, чтобы растянуть удовольствие. Вы тоже сейчас пьете кофе?
– Уже выпил. Должен уведомить вас, что обожаю долгие разговоры по утрам и рассчитываю на продолжение ваших историй.
– Я для вас вроде Шахерезады?
– Точно! И пусть в вашем голосе не слышится «сейчас я положу трубку», как это обычно бывает у англичан.
– И много ли вы знаете англичан?
– Достаточно, чтобы составить о них представление. Я учился в английской школе, а потом – в Оксфорде.
– Не может быть! Когда?
– В двадцатом году.
– Когда мне было девять лет. Подумать только, я могла видеть вас на улице – мы все покупки делали в Оксфорде.
– В «Эллистон и Кейвелл»?
– О да. И еще в «Уэбберс».
Они немного помолчали.
– Продолжайте, – сказал Фабрис.
– Что продолжать?
– Я имел в виду, не кладите трубку. Продолжайте рассказывать.
