Линду парализовал ужас. От ее восемнадцати шиллингов шести пенсов осталось всего шесть шиллингов три пенса – их не хватило бы даже на скудный завтрак. Она никого не знала в Париже и не представляла, что ей делать дальше, она слишком устала и была слишком голодна, чтобы ясно мыслить. Линда застыла, словно статуя, изображающая отчаяние. Носильщику надоело ждать возле неподвижного монумента, он сложил багаж у ее ног и, ворча, пошел прочь. Линда опустилась на свой чемодан и залилась слезами; такого кошмара с ней прежде не случалось. Она горько плакала и не могла остановиться. Люди безразлично сновали мимо нее, будто рыдающие дамы – самое обычное явление на Северном вокзале. «Чудовища! Чудовища!» – всхлипывала Линда. Почему она не прислушалась к словам отца и потащилась в эту проклятую даль? Кто ей поможет? В Лондоне, она знала, создали общество, берущее на себя заботу о дамах, попавших в бедственное положение на вокзале; а здесь, скорее, организуют шайку, поставляющую их в Южную Америку. Того и гляди, подкрадется какая-нибудь безобидная с виду старушка, воткнет в тебя шприц со снотворным – и ты исчезнешь навсегда.
До Линды вдруг дошло, что рядом с ней кто-то стоит. Отнюдь не старушка, а невысокий, коренастый, очень смуглый француз в черной фетровой шляпе. Он смеялся. Линда продолжила рыдать, не обращая на него внимания. Чем безутешнее она всхлипывала, тем сильнее он заливался смехом. Теперь ее слезы стали слезами ярости, а не жалости к себе.
Наконец она заговорила. Ей хотелось, чтобы голос звучал грозно и внушительно, но получился лишь дрожащий, словно приглушенный носовым платком, писк:
– Аllez-vous-en![72]
Вместо ответа незнакомец взял ее за руку и поставил на ноги.
– Bonjour, – сказал он.[73]
– Voulez-vous vous en aller[74]? – уже не так решительно прервала его Линда, по крайней мере это человеческое существо проявило к ней хоть какой-то интерес. И тут она вспомнила о Южной Америке и добавила: – Il faut expliquer que je ne suis pas, une esclave blanche. Je suis la fille d’un très important lord anglais.[75]
Француз громко расхохотался.
– Не надо быть Шерлоком Холмсом, чтобы это понять, – сказал он на превосходном английском языке, каким говорят иностранцы, знающие его с детства.
Линда была немного раздосадована. Англичанка за границей может гордиться своей национальностью и своей добродетелью, но вовсе не обязательно, чтобы они столь явственно бросались в глаза.
– Француженка, – продолжал незнакомец, – со столь яркими les marques extèrieurs de la richesse[76] никогда не станет рыдать, сидя в такую рань на чемоданах на Северном вокзале, белая рабыня непременно имеет при себе защитника. А вы сейчас беззащитны, разве нет?
Это звучало приемлемо, и Линда смягчилась.
– Итак, – продолжал незнакомец, – я приглашаю вас пообедать, но сначала вы должны принять ванну, положить на лицо холодный компресс и отдохнуть.
Он подхватил ее багаж и зашагал к такси.
– Садитесь, пожалуйста.
Линда села в машину. Она была совсем не уверена, что это не начало пути в Буэнос-Айрес, но что-то заставило ее сделать так, как было велено. Ее способность к сопротивлению была исчерпана, и она действительно не видела другого выхода.
– Отель «Монталамбер», – сказал француз таксисту. – Улица Бак. Прошу прощения, мадам, что не везу вас в «Ритц», но у меня ощущение, что к вашему настроению сейчас подойдет более камерная атмосфера.
Линда сидела в углу такси, выпрямившись и пытаясь придать себе достойный вид. Подходящие слова не приходили на ум, и она молчала. Ее спутник мурлыкал под нос какую-то мелодию и, казалось, забавлялся от души. В отеле он снял номер, велел лифтеру проводить Линду, а консьержу – подать завтрак, а потом поцеловал ей руку и сказал:
– A tout à l’heure![77] Я зайду за вами где-то в час, и мы пойдем обедать.
Линда приняла ванну, позавтракала и забралась в постель. Когда зазвонил телефон, она спала настолько крепко, что ей стоило большого труда проснуться и открыть глаза.
– Un monsieur qui demande, madame.[78]
– Je descends tout de suite[79], – сказала Линда, но ей потребовалось добрых полчаса, чтобы собраться.
– А! Вы заставляете меня ждать, – сказал незнакомец, целуя ей руку или, по крайней мере, обозначив эту формальность, поднеся руку к губам и вдруг отпустив ее. – Это очень хороший признак.
– Признак чего? – спросила Линда. У входа в отель их ждал двухместный автомобиль, и она села в него. К ней вернулось ее обычное состояние.
– Всякого-разного… – ответил француз, поворачивая ключ. – Того, что наш роман будет счастливым и продлится долго.
Линда как истинная англичанка была ошарашена такими словами.
– У нас нет никакого романа, – холодно отрезала она.
– Меня зовут Фабрис. Могу я узнать ваше имя?
– Линда.
– Линда. Comme c’est joli[80]. Мои романы обычно длятся пять лет.
Он подкатил к ресторану, где их почтительно провели к столику в обитом красным плюшем углу, заказал обед и вино, говоря на столь стремительном французском, что Линда не могла разобрать ни слова, а затем, положив руки на колени, повернулся к ней и сказал:
