– Я и не собиралась класть трубку. Вообще-то я обожаю болтать. Это мое любимое занятие, и, полагаю, вам захочется положить трубку гораздо раньше, чем мне.
Последовал очень долгий пустопорожний разговор, в конце которого Фабрис сказал:
– Теперь вставайте, через час я заеду, и мы отправимся в Версаль.
В Версале, который буквально околдовал Линду, ей вспомнился рассказ о двух английских леди, которым привиделся призрак Марии-Антуанетты, сидевший на садовой скамье в Малом Трианоне. Фабрис нашел эту историю чрезвычайно скучной и прямо объявил об этом.
– Истории, – сказал он, – вызывают интерес лишь тогда, когда правдивы или придуманы вами специально, чтобы меня позабавить. Басни о привидениях, эти плоды фантазии английских старых дев, и не правдивы, и не интересны. Donc plus d’histoires de revenants, madame, s’il vous plait.[87]
– Ну и ладно, – рассердилась Линда. – Я и так стараюсь как могу. Если не нравится, рассказывайте сами.
– С великим удовольствием. И эта история будет правдива, слушайте. Моя бабка была очень красива и всегда, до самой старости, не имела недостатка в поклонниках. Незадолго до смерти она со своей дочерью, моей матерью, поехала в Венецию. Как-то раз, проплывая по каналу в гондоле, они увидели маленький палаццо. Он был из розового мрамора и выглядел очень изысканно. Им стало любопытно, и моя мать сказала: «Уверена, здесь никто не живет, не попробовать ли нам взглянуть, что внутри?» Они позвонили в колокольчик, вышел старый слуга, который подтвердил, что палаццо пустует уже много лет, и предложил им войти. Они вошли и поднялись в salone[88], который выходил тремя окнами на канал и был отделан лепниной пятнадцатого века, белой на бледно-голубом фоне. Эта комната казалась идеальной. Моя бабка неожиданно растрогалась и долго стояла, не говоря ни слова. Наконец она обратилась к моей матери: «Если в третьем ящике вон того бюро мы найдем филигранной работы шкатулку с маленьким золотым ключиком на черной бархатной ленте, этот дом принадлежит мне». Все оказалось точно так, как она описала. Этот дом много лет назад подарил моей бабке один из ее любовников, но она совсем об этом забыла.
– Боже, – воскликнула Линда, – какая увлекательная у вас, иностранцев, жизнь!
– Теперь этот дом принадлежит мне.
Фабрис протянул руку и поправил непослушную прядь, упавшую на лоб Линды.
– И я завтра же отвез бы вас туда, если бы не…
– Если бы не что?
– Скоро война, необходимо оставаться здесь.
– Ох, я постоянно забываю о войне, – вздохнула Линда.
– Правильно, давайте о ней забудем. Comme vous êtes mal coiffée, ma chère.[89]
– Если вам не нравятся моя одежда, моя прическа и мои, по-вашему, такие маленькие глаза, я совершенно не понимаю, что вы во мне нашли.
– Quand même j’avoue qu’il y a quelquechose[90], – улыбнулся Фабрис.
И снова они обедали вместе.
– У вас на сегодня не назначены другие встречи? – спросила Линда.
– Были назначены, но я их отменил.
– А с кем вы вообще поддерживаете знакомство?
– Les gens du monde[91]. А вы?
– Будучи за Тони, моим первым мужем, я выезжала в свет, и это занимало все мое время. В те дни я это обожала. Но потом Кристиан не одобрил такого времяпровождения и прекратил мои поездки на балы. Он распугал моих друзей, считая их пустой и глупой публикой, и мы стали встречаться только с серьезными людьми, которые работали над исправлением мира. Я над ними подсмеивалась и изрядно тосковала по своим прежним друзьям, а теперь уже не знаю. С тех пор как побывала в Перпиньяне, я, пожалуй, и сама стала серьезнее.
– Каждый со временем становится серьезнее, так устроен мир. Но кем бы вы ни были по политическим взглядам – правым, левым, фашистом, коммунистом, – в друзья нужно брать только les gens du monde. Понимаете ли, они возвели личные отношения, как и все, что им сопутствует: хорошие манеры, красивую одежду и дома, превосходную кухню – все то, что делает жизнь приятной, – в ранг высокого искусства. Глупо было бы этим не пользоваться. Дружба – такая вещь, которая должна тщательно выстраиваться людьми, имеющими на это время, она – искусство, природа не имеет к ней отношения. Пренебрегать светской жизнью – я имею в виду de la haute société[92] – нельзя. Пусть насквозь искусственная, но чрезвычайно захватывающая, она может приносить огромное удовлетворение. Если не принимать во внимание интеллектуальную жизнь и жизнь, посвященную самосозерцанию и религии, которыми способны наслаждаться лишь немногие, что еще, как не светская жизнь, отличает человека от животных? Кто понимает ее лучше, чем люди из общества, и кто лучше них умеет сделать ее столь занимательной и комфортной? Но совмещать светскую жизнь с романом невозможно, так она не принесет удовольствия – и тому и другому нужно отдавать себя целиком. Вот почему я отменил все свои встречи.
– Напрасно, – сказала Линда, – потому что завтра утром я возвращаюсь в Лондон.
– Ах да, я и забыл.
– Allô… allô.
– Алло.
– Вы спали?
– Конечно, да. Который час?
– Около двух. Я могу вас увидеть?
– Что, прямо сейчас?
– Ну да.
