– После ее смерти прошло гораздо больше – осенью будет уже пятнадцать лет. Я всегда прихожу положить поздние розы на ее могилу, эти маленькие тугие бутоны с темно-зелеными листьями, те, что никогда не раскрываются до конца. Они напоминают мне ее. Dieu, que c’est triste.[100]
– Как ее звали? – спросила Линда.
– Луиза. Enfant unique du dernier Rancé[101]. Я часто навещаю ее мать, эту замечательную, уже очень пожилую женщину. Она выросла в Англии, при дворе императрицы Евгении, и Rancé женился на ней по любви. Можете представить, как это всех удивило.[102]
Глубокая печаль овладела обоими. Линда слишком ясно видела, что не сможет состязаться с невестой, которая не только была красивее и благовоспитаннее ее, но еще и умерла. Это казалось Линде особенно несправедливым. Останься она в живых, ее красота, конечно, поблекла бы за пятнадцать лет замужества, а благовоспитанность превратилась бы в занудство. Умерев, она навеки забальзамировалась в своей юности, красоте и доброте.
Однако после ужина Линда воспрянула духом. В объятиях Фабриса она испытывала упоение, какого прежде не испытывала никогда.
(– Я пришла к выводу, – сказала она, рассказывая мне об этом времени, – что и Тони, и Кристиан имели весьма отдаленное представление о том, что мы когда-то называли «грубой правдой жизни». Впрочем, я подозреваю, что все английские мужчины безнадежны как любовники.
– Вовсе нет, – возразила я. – Беда большинства из них в том, что их головы заняты посторонними мыслями, а тут требуется изрядная сосредоточенность. Мой Альфред в этом смысле чудесен.
– Что ж, прекрасно, – ответила Линда, но судя по тому, как она это произнесла, я ее вовсе не убедила.)
Они сидели и допоздна глядели в открытое окно. Вечер был жаркий, и когда солнце опустилось за черные кроны деревьев, зеленоватое свечение продолжало озарять комнату, пока не наступила полная темнота.
– Вы всегда смеетесь в минуты близости? – спросил Фабрис.
– Я никогда не задумывалась об этом. Наверное, да. Я смеюсь, когда счастлива, и плачу, когда несчастна. Я очень проста по натуре, знаете ли. Вы находите это странным?
– Должен сказать, поначалу это обескураживает.
– Но почему? Разве другие женщины не смеются?
– Отнюдь. Чаще они плачут.
– Поразительно. Они что, не испытывают наслаждения?
– Наслаждение здесь ни при чем. Если они молоды, то мысленно взывают к матери, если религиозны – к Пресвятой Деве, им требуется прощение. Смеющихся, как вы, я никогда не встречал.
Линда была заинтригована.
– А что еще они делают?
– Все они, кроме вас, говорят: «Comme vous devez me mépriser».[103]
– Но почему вы должны их презирать?
– Не могу объяснить, дорогая. Просто презираю, вот и все.
– Ну, знаете, это крайне несправедливо. Сначала сами соблазняете, а потом презираете их, бедняжек. Что вы за чудовище!
– Им это нравится. Им нравится пресмыкаться и стенать: «Qu’est-ce que j’ai fait? Mon Dieu, hélas Fabrice, que pouvez-vous bien penser de moi? O, que j’ai honte»[104]. Для них это – часть процесса. А вот вам будто не ведом стыд, вы просто заливаетесь смехом. Это очень странно. Pas désagréable, il faut avouer.[105]
– Тогда как насчет вашей невесты? – спросила Линда. – Ее вы тоже презирали?
– Mais non, voyons. Она была добродетельная женщина.[106]
– Вы хотите сказать, что никогда не ложились с нею в постель?
– Никогда. Даже мысли такой не было.
– Господи, – сказала Линда. – У нас в Англии так не бывает.
– Ma chère, c’est bien connu, le côté animal des anglais[107]. Англичане – пьющая и невоздержанная нация, это всем известно.
– Англичанам не известно. Они то же самое думают про иностранцев.
– Французские женщины – самые добродетельные в мире. – В голосе Фабриса звучала непомерная гордость, с какой французы обычно говорят о своих женщинах.
– О боже, – вздохнула Линда. – Я была такой добродетельной когда-то. Что же со мной сталось? Я ошиблась, выйдя за Тони, но откуда мне было знать? Он казался мне богом, я думала, что буду любить его вечно. Потом я оступилась и сбежала с Кристианом, но я была уверена, что люблю его. Да я и любила. Гораздо сильнее, чем Тони, но он-то никогда по-настоящему меня не любил, и я очень скоро ему наскучила. Полагаю, мне не хватило серьезности. Так или иначе, если бы всего этого не случилось, я не оказалась бы на Северном вокзале и никогда не встретила бы вас, так что на самом деле я рада. В следующей моей жизни, где бы мне ни довелось родиться, я буду знать, что должна, как только войду в брачный возраст, стрелой лететь на бульвары и искать себе мужа здесь.
– Comme c’est gentil, – сказал Фабрис, – et, en effet[108]. Браки во Франции обычно очень крепкие, знаете ли. Мои родители прожили вместе безоблачную жизнь, они так любили друг друга, что почти не выезжали в свет. Моя мать до сих пор живет, согреваясь воспоминаниями о тех счастливых временах. Она прекрасная женщина!
