– Да будет вам известно, – сказала Линда, – что моя мать, одна из моих теток, одна из моих сестер и моя кузина – тоже добродетельны, так что высокая нравственность не чужда и нашей семье. И кстати, Фабрис, этого не скажешь о вашей бабке.
– Да, – вздохнул тот, – признаю, что она была великой грешницей. Но еще она была une très grande dame[109] и умерла, получив полное отпущение своих грехов.
Постепенно их жизнь приобрела размеренность и определенный уклад. Фабрис ежедневно ужинал с Линдой в квартире – он больше никогда не водил ее в ресторан – и оставался до семи часов утра.
– J’ai horreur de coucher seul[110], – сообщил он.
В семь часов он вставал, одевался и отправлялся домой, чтобы в восемь позавтракать в своей постели, листая утренние газеты. В девять звонил Линде и полчаса болтал с ней о всяких пустяках, будто не видел ее много дней.
– Продолжайте, – требовал он, если Линда проявляла признаки усталости. – Allons, des histoires![111]
Днем они почти никогда не встречались. Фабрис всегда обедал со своей матерью, живущей с ним в одном доме выше этажом. Иногда после этого он возил Линду осматривать достопримечательности, но обычно не появлялся до половины восьмого, когда им подавали ужин.
Линда убивала свободное время в магазинах одежды, где сорила деньгами из толстых пачек, получаемых ею от Фабриса.
«Семь бед – один ответ, – думала она. – Он и так меня презирает, какая разница?»
Фабрис был в восторге. Он живо интересовался ее покупками, осматривал их вдоль и поперек, заставлял Линду прохаживаться в новых нарядах по гостиной и убеждал возвращать их в магазин для переделок, что представлялось ей совсем не обязательным, но в конечном итоге оказывалось очень правильным. Прежде Линда в полной мере не осознавала превосходства французской одежды над английской. В Лондоне, во время брака с Тони, она считалась одетой на редкость хорошо, но теперь к ней пришло понимание того, что, по французским меркам, она не имела ни малейшего права претендовать на шик. Вещи, привезенные с собой, теперь казались Линде такими ужасающе безвкусными, затрапезными, убогими и лишенными стиля, что она не отважилась показаться в модных магазинах, пока для начала не приобрела что-то поприличнее из готовой одежды в Галерее Лафайет. Когда она наконец обзавелась несколькими безупречными нарядами, Фабрис посоветовал ей продолжать в том же духе. Он оценил ее вкус как довольно неплохой для англичанки, хотя и сомневался, что он поможет ей стать элегантной в полном смысле этого слова.
– Только методом проб и ошибок, – сказал он, – вы сможете найти свой стиль и понять, куда двигаться дальше. Старайтесь, не жалея сил, дорогая. Пока что у вас получается весьма недурно.
Погода стояла жаркая и душная, в такую обычно хочется отправиться к морю. Но шел 1939 год, и мысли людей были не об отдыхе, а о смерти, не о купальных костюмах, а о военной форме, не о танцевальной музыке, а о звуках военных труб, и пляжам в ближайшее время предстояло превратиться из места отдыха и увеселений в поле брани. Фабрис без устали твердил, как сильно желает свозить Линду на Ривьеру, в Венецию или в свой прекрасный замок в Дофинэ, но как резервиста его могли призвать в любой день. Линда без сожаления оставалась в Париже, она могла сколько угодно загорать и в своей квартире. Дурных предчувствий в связи с надвигающейся войной у нее не было. Она всегда предпочитала жить сегодняшним днем.
– Ни в каком другом месте я не могла бы загорать нагишом, как здесь, – сказала она, – а это единственное, чем я по-настоящему наслаждаюсь на отдыхе. Я не люблю ни плаванье, ни теннис, ни танцы, ни карты. Вы сами видите, что мне и здесь неплохо. Днем я могу принимать солнечные ванны и ходить по магазинам, – что может быть лучше? – а ночью быть с вами, моим дорогим возлюбленным. Я самая счастливая женщина в мире, разве не так?
Однажды, нестерпимо жарким июльским днем, Линда вернулась домой в новой умопомрачительной соломенной шляпе. Широкие поля, веночек из цветов вокруг тульи и два голубых банта. В правой руке Линда держала большой букет роз и гвоздик, а в левой – перевязанную лентой шляпную картонку с другой восхитительной шляпой. Она открыла дверь своим ключом и, аккуратно переступая в сандалиях на толстых пробковых подошвах, прошла в гостиную.
Зеленые жалюзи были опущены, и комнату наполняли теплые тени, две из которых вдруг приняли очертания мужских фигур – худой и не очень. Это были Дэви и лорд Мерлин.
– Боже мой! – воскликнула Линда и плюхнулась на диван, рассыпав розы у своих ног.
– Ну что ж, – сказал Дэви, – вы прекрасно выглядите.
Линда по-настоящему испугалась. Так провинившийся ребенок боится, что за проступок у него отберут новую игрушку. Она переводила взгляд с одного на другого. Лорд Мерлин был в темных очках.
– Вы маскируетесь? – спросила Линда.
– Нет, с чего вы взяли? Ах, очки. За границей мне без них никак, попрошайки, знаете ли, совсем не дают прохода, ведь у меня такие добрые глаза.
Лорд Мерлин снял очки и моргнул.
– Зачем вы приехали?
