– Qu’est-ce que vous voulez[119]. Со слов мадам де Советер, он звонит ей каждое утро и разговаривает по целому часу…
Именно в этот момент появились Дэви с лордом Мерлином. Усталые и злые, они повели Линду обедать. Ей очень хотелось остаться и подольше послушать терзавший ее разговор, но с содроганием отвергнув даже мысль о коктейлях, ее спутники торопливо потащили ее в зал, где вели себя довольно мило с ней и откровенно неприветливо по отношению друг к другу.
Линда, едва дождавшись окончания трапезы, бросилась в такси и поехала к дому Фабриса. Она жаждала ясности насчет пресловутой Жаклин и должна была понять его намерения. Получается, возвращение Жаклин станет тем моментом, когда ей придется уехать, как обещала? Вот тебе и «маневренная война»!
Слуга сообщил ей, что месье герцог только что вышел с мадам герцогиней и вернется примерно через час. Линда сказала, что подождет, и ее проводили в гостиную. Она сняла шляпку и принялась беспокойно расхаживать по комнате. Она уже бывала здесь несколько раз с Фабрисом. После залитой солнцем квартиры эта комната казалась ей немного мрачноватой, но теперь, в одиночестве, Линда вдруг осознала ее исключительную, проникающую прямо в сердце, строгую и торжественную красоту. Прямоугольной формы, с очень высоким потолком, серыми деревянными панелями на стенах, шторами из вишневой парчи, она буквально завораживала своим благородным совершенством. Окна выходили во двор, и ни один луч солнца никогда не заглядывал внутрь. Таков был замысел – цивилизованный интерьер и ни единого намека на вольную природу. Каждый предмет обстановки был безупречен. Мебель с чистыми линиями и идеальными пропорциями, характерными для 1780 года, портрет кисти Ланкре[120] – дама с попугаем на запястье, бюст той же дамы работы Бушардона[121], ковер, такой же как у Линды, только большего размера, роскошнее и с огромным гербом посредине. В высоком резном книжном шкафу – ничего, кроме французской классики в сафьяновых переплетах, украшенных тем же родовым гербом Советеров, и на столике для географического атласа – раскрытый альбом с копиями роз Редуте.[122]
Линда немного успокоилась, но ее тревога сменилась глубокой печалью. Она осознала, что эта комната указывает ей на ту сторону натуры Фабриса, которую ей не дано постичь, которая корнями связана со столь далекой от нее многовековой французской культурой. Эта существенная сторона была закрыта для Линды, ей полагалось оставаться вовне, в залитой солнцем современной квартире, вдалеке, не приближаясь ни на шаг, даже если их связь с Фабрисом продлится вечно. Происхождение рода Рэдлеттов терялось в глубине веков, а корни семьи Советер всегда были на виду, каждое предыдущее поколение звеном цепи держалось за последующее. «Англичане стряхивают с себя предков, как лишний балласт, и в этом великая сила нашей аристократии, – подумала Линда, – а у Фабриса они цепко висят на шее, и никуда ему от них не деться».
Бедняжка наконец поняла: это и есть ее соперники, ее враги, и Жаклин – ничто по сравнению с ними, с родовыми корнями и могилой Луизы. Явиться сюда и устроить сцену из-за другой любовницы – ужасная глупость: нечто, не имеющее большого значения, скандалит по столь же несущественному поводу. У Фабриса это вызовет лишь раздражение – мужчины всегда раздражаются в таких случаях – и ничего хорошего не принесет. Линда ясно представила, как он с сухой издевкой говорит:
– Ah! Vous me grondez, madame?[123]
Лучше забыть о случившемся и уйти. Единственный выход – сохранить все как есть и день за днем, час за часом наслаждаться теперешним счастьем, совсем не думая о будущем, которое ничего ей не сулит, да и ладно. Тем более будущее сейчас под угрозой у каждого, ведь надвигается война – война, о которой она постоянно забывает.
Однако война напомнила о себе в тот же вечер – Фабрис появился в военной форме.
– Думаю, осталось не больше месяца, – сказал он. – Лишь только уберут урожай.
– Если бы это зависело от англичан, – сказала Линда, – они дождались бы окончания рождественской торговли. О, Фабрис, ведь это быстро закончится, правда?
– Но пока не закончится, приятного будет мало. Вы сегодня приходили ко мне домой?
– Да, после встречи с этими старыми ворчунами меня неодолимо потянуло к вам.
– Comme c’est gentil[124]. – Он взглянул на нее вопросительно, словно в его голове мелькнула какая-то догадка. – Но почему же вы не дождались?
– Меня спугнули ваши предки.
– В самом деле? Но и у вас самой, мадам, имеются предки, не так ли?
– Да, но они не нависают со всех сторон, как это делают ваши.
– Вам следовало дождаться, – сказал Фабрис. – Видеть вас всегда большое удовольствие и для меня, и для моих предков. Это поднимает нам настроение.
В комнату вошла Жермена с огромной охапкой цветов и запиской от лорда Мерлина, в которой говорилось: «Примите. Думаю, они вам не помешают. Цветы, как деньги, никогда не бывают лишними. Сегодня потащимся домой на пароме. Как думаете, я довезу Дэви обратно живым? Прилагаю кое-что, что может когда-нибудь пригодиться».
