— Он что, бандит какой-то?
— Ну… — следователь воздержался объяснять.
— Ну не говорите, и не надо. — Екатерина Михайловна приставила к виску указательный палец: — Серов… Серов… У-уи, нет не вспомню.
— Жаль.
Но Екатерина Михайловна оживилась.
— Вчера, между прочим, на почте встретила Спирина, — сообщила она следователю, как своей подруге Зосе. — Во, хлюст! Всех баб у нас в Кирпилях, как кур, перещупал и умотал! А меня не признал, гад!
— Кхм, кхм.
— Извините! — Екатерина Михайловна опять оговорилась: — Я это к чему: Спирин — такую фамилию знаю, слышала, а Серова, к сожалению, нет.
— Жаль. — Следователь помолчал. Затем порылся у себя в столе, достал оттуда какие-то бумаги, поизучал их.
Екатерина Михайловна сидела тихо, ждала. Она понемногу начинала приходить в себя. Она почему-то ожидала худшего.
— Так вы, сказываете, Спирина знаете, да?
— Спирина знаю. Я же вам о том упомнила первая.
— Ну и как вы его охарактеризуете?
— Кого? Спирина? Я же сказала: хлюст! Всех женщин…
— Я это уже слышал. Вообще, — уточнил следователь, — что он, к примеру, за человек: плохой, хороший, красивый, некрасивый, к чему у него склонности?
— Ага, — Екатерина Михайловна прикидывала, с чего начать и как ей лучше объяснить следователю. — Значит, так. Неплохой, но и не очень хороший.
— Ясно.
— Что касается красоты, так себе, ни рыба ни мясо ни божья кочерга.
Следователь усмехнулся и еще завернул один палец на правой руке:
— Ясно.
— Теперь третье. Что вы еще сказали? Ага, насчет склонностей, да? — Екатерина Михайловна опустила Голову. — Насчет склонностей Спирина Андрея Николаевича я вам уже говорила, не хочу повторяться, я уж и так вам наговорила бочку арестантов, вы обо мне подумаете черт знает что, так?
Следователь не ответил, но палец на правой руке завернул.
— А что он на почте делал?
— Спирин?
— Спирин. Спирин.
— Ничего.
— Как — «ничего»? Но вы же сами сказали: встретились с ним на почте.
— Верно, — поддакнула Екатерина Михайловна. — Я и не отказываюсь от своих слов: встретилась. Я ему еще, к слову, хотела пропеть: «Когда я на почте служил ямщиком, был молод, имел я силенку…» Это так должно было быть по спектаклю, он Алешу, тракториста, играл, а я звеньевую. А он, гад, сбежал — я одни пятки его увидела!
— Кхм, кхм.
— Извините!
— Я вас так понял, — продолжал беседовать следователь, — вы его увидели, узнали, подошли к нему, а он…
— Ага, ага. А он меня не узнал.
— Ясно.
— Но а вы, к примеру, не видели, куда он потом пошел, не заметили?
— Кто?
— Спирин.
— А-а, Спирин. Нет. Я на почту ходила деньги получать, мне родители малость подбросили, спасибо им, добрые у меня родители, не обижают меня, слава богу.
Следователь усмехнулся:
— Вы что же, Екатерина Михайловна, верите в бога?
— С чего вы взяли, Иван…
— Феоктистович, — подсказал следователь.
— С чего вы взяли, Иван Феоктистович? — Но Екатерина Михайловна тут же сообразила: — А-а… Конечно, конечно — к слову.
— Но мы отклонились, Екатерина Михайловна. Итак, вы, значит, не заметили, куда, в какую сторону пошел Спирин?
Тут она подняла голову:
— Постойте, постойте, Иван Феоктистович, а при чем тут Спирин, объясните мне, пожалуйста? То вы сначала про какого-то Серова, теперь про Спирина. Я ведь о нем просто так вспомнила, фамилии обе короткие и на «с» начинаются. Серов и Спирин. А вы меня теперь Спириным донимаете.
— Кхм, кхм.
— Извините! Погодите, а чего я такого сказала? — спохватилась Екатерина Михайловна.
— Ничего.
— Ну вот! А-а… — Екатерина Михайловна улыбнулась: — На воре шапка горит!
Следователь поднял на нее глаза:
— Хотите откровенно, Екатерина Михайловна?
— Давайте, Иван Феоктистович?
— Я ведь, признаться, и сам не знаю, кто мне нужен: Серов или Спирин.
— Как это? — у Екатерины Михайловны и брови поползли вверх. — Как это? — повторила она.
— А вот так. Не знаю, к сожалению.
— Чего ж мы сидим тут, суп толчем?
— Мы с вами не суп толчем, Екатерина Михайловна, — поправил ее следователь. — Мы с вами серьезную работу выполняем.
— И это вы называете работой? Знаете что это?
— Что?
— Извините, Иван Феоктистович, за грубое слово, но я люблю говорить открыто и прямо — треп это! Точно так я вчера со своей подругой Зосей ночью по телефону, а потом у нее на квартире разговаривала. Я это трепом называю.
— Кхм, кхм.
— Извините!
— Вы меня тоже, Екатерина Михайловна, простите, — в свою очередь заговорил вежливо следователь, — но я вам задам один нескромный вопрос, можно?
— Пожалуйста, хоть сто.
— Нет, я всего лишь один.
— Ну один так один. Я вас слушаю, Иван Феоктистович.
Следователь выдержал паузу:
— А что это вы, Екатерина Михайловна, не спите по ночам, а разговариваете по телефону со своей подругой, у вас бессонница?
— Это что, касается дела? — Лицо у Екатерины Михайловны резко изменилось.
— Мы с вами, Екатерина Михайловна, условились, верно: мы работаем?
— Ну, условились, ну, работаем. Но бессонница-то моя тут при чем?
— Мы с вами, Екатерина Михайловна, в государственном учреждении, иными словами, в прокуратуре, а здесь всякий разговор «при чем», улавливаете этот момент? Или, возможно, вам еще как-то надо объяснять?
