У Каширина было заседание, собрал он управляющих отделениями, бригадиров, завфермами и других из среднего звена. О чем он говорил с людьми — неизвестно, однако выходили все от него красными, ступали тяжело — пых-х, пых-х! Кто-то еще разбирал на ходу, обсуждая состоявшийся в кабинете председателя разговор: много курка яиц несет, да не все они под наседку годятся. Другой голос возражал: не спеши с выводами, достаточно и так котят слепых народилось; вон, продолжал тот же голос, коров у селян забрали, огороды пообрезали — жить надо светло-тепло и чтоб мухи не кусали, иными словами, по-городскому: в поле, на ферме отработал — домой, пожалуйста, и отдыхай, набирайся силушек, дабы завтрева сызнова отработал с полной отдачей; решили, постановили, сделали, а что вышло из того, а? Верно, отучили селянина от домашнего труда — он так и поступает теперь: после работы ноги в гору — и плюет в потолок; опять же от того кто страдает? И сам селянин, и горожанин тоже, ибо кто ему на рынок продукты доставит — во-о, мотай, мотай на ус! Но это еще не все, всерьез завелся, по-видимому, другой голос, нашего брата отучили не только работать на себя, на личное хозяйство, а и на колхоз — городские последние годы и весну, и лето, и осень в селах сидят, окопались, будто у себя дома. Вот именно, что сидят, опять вступил в спор первый голос со вторым, а работают селяне. И вообще, что это за доводы такие, он кто — второго касалось, — местный, кирпилинский, или же его из города сюда шпионить заслали, почему так рассуждает?..
Спорившие вышли из приемной, и о чем они дальше говорили, сошлись мнениями или нет, Ванька того не слышал.
Рыжая и конопатая Клава зашла к Каширину, доложила, что пришел Чухлов.
— Зови, — сказал тот.
Ванька зашел:
— Вы вчера сказали, Афанасий Львович, нынче быть у вас, я тут.
— Молодцом. Присаживайся.
Ванька пристроился к письменному столу, за которым сидел председатель.
— Ругались, наверное?
— Не то слово! Объясняю, объясняю… Ну ровно в детском саду!
— Бурно выходили из вашего кабинета.
— Ничего, — уже в спокойном тоне произнес Афанасий Львович, — во всяком деле шум случается, главное, чтоб шум тот не перешел в норму, не кричать на людей надо — втолковывать, втолковывать им, а затем спрашивать по всем правилам. Деньги получают — пусть, как следует их отрабатывают, любят на саночках кататься — пускай тащат их на гору.
— К слову! Вы, Афанасий Львович, о горе вспомнили, а я тут же о Прокине, — заговорил Ванька. — Ну что, больше он не давал о себе знать, не заходил к вам вчера?
— Не заходил.
— Он меня сторонится. Я ему: здравствуйте, Михаил Степанович, а он молчит. Сычом смотрит.
Каширин усмехнулся:
— А ты что ж, не догадываешься, отчего?
— Догадываюсь.
— То-то же! Чует кошка, чье мясо съела!
— Это вы о ком, Афанасий Львович?
— О тебе, Иван Иванович, о тебе, дорогой!
— А к чему? При чем тут мясо?
— Ну как же? Неужели ты такой твердолобый, что не сообразишь сразу? Катерину-то Прокину соблазнил!
У Ваньки тотчас застучало в висках — началось! Теперь все Кирпили узнают о том, что он у Катерины в городе был!
— Кто вам сказал, Афанасий Львович, что я ее соблазнил?
— Никто, сам до этого дошел. Раз жениться собирался, значит, соблазнил.
Ваньке немного стало легче:
— А-а, вы о прошлом, о том, что когда-то было.
Каширин вопросительно посмотрел на него:
— А у тебя что, — он сделал паузу, — и теперь с ней отношения крепкие?
— С кем? — Ванька явно проговорился, надо же!
— Ну с кем, с кем, с Екатериной Прокиной, конечно, — объяснил Каширин.
Ванька взмолился:
— Афанасий Львович, давай про бригаду, про кирпичный завод, вообще про дела колхозные, а? — Не заметил, как на «ты» перешел.
Каширин поднял руки:
— Да-да, Иван Иванович, прости, бью тебя по больному месту и не чувствую этого — бесчеловечно с моей стороны, слов нет!
Заговорили о делах. Председатель сообщил, что за оборудованием для завода на станцию уже поехали, нынче, возможно, и привезут его, если, конечно, успеют, все-таки железок много. Ванька тут же поделился, что ему три дня назад довелось на станции уголь разгружать из вагона, так он видел там оборудование. Это как раз, признался, и послужило толчком изменить свое решение и вернуться в колхоз.
Потом заговорили о составе бригады, кого в нее включить, — бригада для печей пророет нишу, выкладет ее, а позже и первый кирпич обжигать будет, ей предоставят это право, с почетом чтоб, с митингом. Одним словом, должно быть все красиво! Не на бумаге — на деле.
— Будет, будет, — заверил Каширина Ванька. — Я не сомневаюсь.
— Я тоже, — поддержал председатель. Помолчав немного, он продолжил: — Кого же мы в бригаду возьмем?
— Один человек у меня на примете уже есть, — сообщил Ванька.
— Кто?
— Леня… — Ванька назвал имя, а фамилии, оказывается, не знал, Леня да Леня, и спросить у того не догадался, вот балда балдович! — Фамилию вот только не припомню, — соврал он.
— Он откуда, Леня-то этот?
— Из Заречного.
— Из Заречного? Он что, ходить сюда будет?
— Да.
— Ну-ну. — Каширин помозговал. — Ну, а здоровье как у него? Мужик крепкий, на ногах устойчивый?
