— Я вам что, маленький? Мороженого у меня в гостинице сколько хочешь. Мать им торгует, если вы не в курсе.
— Извини, я не хотела тебя обидеть.
Он молча развернулся и пошел в противоположную сторону, а я, досадливо вздохнув, направилась к магазину.
Народу там оказалось немного. Крикливая тетка за прилавком что-то выговаривала грузчику, очередь из трех старушек терпеливо ждала. Я поздоровалась, мне недружно ответили, но смотрели с интересом. Тем более что продавщица скрылась в подсобке и кричала теперь оттуда.
— Видать, Вовка опять загулял, — подмигнув соседке, заметила бабка, стоящая первой. — Зинаида третий день лютует.
— Она и так немногим лучше собаки, — махнула рукой худенькая старушка в шляпе с цветами.
— Я бы на месте Вовки и вовсе сбежала, — сказала третья, но тут из подсобки появилась продавщица, и все три примолкли.
— Что тебе, Петровна? — обратилась Зинаида к первой в очереди.
— Маслица полкило свешай да колбаски килограммчик…
Встав в очередь, я спросила у соседки:
— Простите, в город ведь автобус ходит?
— Конечно, — охотно ответила она. — На площади остановка, дальше по улице, мимо не пройдешь.
— Остановка только одна?
— Одна, милая, одна. Если из города едешь и водителя попросишь, он на въезде притормозит, а отсюда только с остановки, а дальше уж по настроению. Когда заберет, если рукой махнешь, а когда и мимо проедет.
— Часто автобус ходит?
— Каждые сорок минут. Это летом, а с осени по май — раз в два часа. Да и ездить-то зимой особо некому. Бывает, пустой идет автобус-то.
— А остановка всегда была только на площади?
— Почему же? Раньше у конюшни была. Самой-то конюшни лет двадцать нет. Это мы по привычке так называем. А остановка была, автобус там разворачивался и назад шел. А теперь там болотина, не развернешься. Да и дороги, считай, нет. И раньше беда: дорога проселочная, осенью дожди зарядят, так автобус до остановки не доезжал. Посигналит, мол, давайте сюда. Ну и убрали остановку, уже года три как. Тем, кто наверху живет, теперь неудобно, большой крюк надо делать, чтобы к остановке попасть. А раньше спустился вдоль леса — и все. Пять минут.
— А где раньше конюшня была?
— Так по дороге, прямо. Липа столетняя слева, а на противоположной стороне — фундамент, все, что от конюшни осталось. Только сейчас его не увидишь, крапивой зарос.
Тут подошла ее очередь, и содержательную беседу пришлось прекратить.
Старушки друг за другом покинули магазин, я осталась в одиночестве. Купила бутылку воды и вышла на улицу. Худенькая старушка и та, с которой я разговаривала, стояли неподалеку, неспешно беседуя.
Заметив меня, бабуля ткнула пальцем в конец улицы и громко сказала:
— Вон там конюшня была.
— Спасибо, — сказала я и отправилась в указанном направлении. Хотя могла бы этого не делать, и так ясно: конюшня в паре сотен метров от кустов, где я столкнулась с Вениамином.
Оттуда идет дорога вверх, к дому Зиновьева. Три года назад здесь еще была остановка, и мать Виктории после ссоры с отцом к ней и направилась. Единственный транспорт, которым она могла воспользоваться, — это автобус. Правда, ей ничто не мешало вызвать такси. Но, возможно, у нее не было денег, или все еще проще: она не хотела оставаться в доме отца ни одной лишней минуты…
В этот момент, прерывая мои размышления, зазвонил мобильный. Вадим.
— Я уже беспокоюсь, — сказал он ворчливо.
— Минут через десять буду в гостинице, — заверила я.
Вадим ждал меня в номере. Лежал на диване, закинув руки за голову, и разглядывал потолок. Услышав, что я вошла, поднялся и шагнул навстречу.
— Хотел отправляться на поиски. Что поведала покойница?
— Пока ничего. Зато я встретила Вениамина.
Устроившись в кресле, я подробно рассказала о своем разговоре с мальчишкой, а также о том, что услышала от старушки.
— То, что парень вертится возле маяка, вполне понятно. Мальчишек хлебом не корми… Ты что, думаешь, он там действительно кого-то видел? — нахмурился Волошин.
— Он этого не говорил, а вот то, что там иногда кто-то появляется… Уверена, огни Венька видел. И… почувствовал что-то.
— Что-то? Еще один экстрасенс на мою голову!
— Страх — защитная реакция организма, — заметила я. — Так он реагирует на опасность. Иногда даже раньше, чем человек поймет, что опасность возникла. Это вроде красного сигнала светофора: не лезь.
— То есть ты тоже считаешь, что маяк таит опасность, как сказали бы в романах?
— Вряд ли кто там прячется. По крайней мере, в тот момент, когда мы были возле маяка, я не почувствовала присутствия кого-либо.
— Ни мертвых, ни живых?
— Вот именно.
— Вопрос: какое все это имеет отношение к нашему делу?
— Если верить мальчишке, прямое. Зиновьев заинтересовался маяком…
— И вскоре скончался.
— Понимаю, что звучит это по-дурацки, но…
— Почему же по-дурацки? — все еще хмурясь, пожал плечами Вадим. — Зиновьев задавал вопросы старику-историку и болтался возле маяка. Можно предположить, что это связано с исчезновением его дочери. Допустим, он напал на след, а убийца дочери принял меры… Проблема в том, что Зиновьев у нас скончался вроде бы без посторонней помощи.
— Вика считает иначе.
