— А как же Алешка, папа? — спросил Женя. — Он тоже поедет? Я не знаю, как Алешка к этому отнесется! Думаю, он не согласится!
— Ну что же, значит, поедешь один! — раздраженно ответил Роман Евгеньевич. — Я всегда одобрял вашу детскую дружбу. Но детство кончилось, пора самостоятельно стоять на ногах. Нельзя же всю жизнь поступать только так, как нравится Алешке!..
Когда вышли из военкомата, Лисицын снова вспомнил разговор с отцом. Он еще так и не решил, ехать в институт или нет. С Шумовым он не советовался, инстинктивно чувствуя, что тот вряд ли одобрит план Романа Евгеньевича. В глубине души Женьке очень хотелось продолжать учебу. И он боялся, что Алеша его отговорит… Возле дома Лисицын, наконец, решился.
— Знаешь, — небрежно сказал он, — кажется, есть возможность поступить в институт. Ты же мечтал об индустриальном. В Куйбышеве у меня тетка есть. Отец недавно получил от нее письмо. Она приглашает нас к себе. Представляешь, как мы заживем!
— Какая тетка? — недоуменно переспросил Алешка. Его мысли были так далеки от учебы и вообще от всех обыденных, мелких забот мирного времени, что он даже не сразу понял, о чем говорит приятель.
— Обыкновенная! — ответил Лисицын. — Почему ты так удивился? Сколько можно болтаться без дела! Учиться-то надо или нет? — Он уже понял, увидел по глазам Алешки, что напрасно, не ко времени затеял этот разговор.
Шумов долго молчал, потом, опустив глаза, тихо произнес:
— Я считаю тебя хорошим, порядочным человеком, иначе не дружил бы с тобой… Но я не понимаю, как ты можешь думать о себе в такое время? Мы ведь дали клятву, пока не кончится война, делать не то, что нужно лично нам, а то, что требуется для Родины!..
— Копать картошку можно и в Куйбышеве! — крикнул Женя. — И такие слова ты мне не говори! Я не хуже тебя все понимаю! Но знай, что каждый обязан заниматься своим делом! Рабочий — работать, инженер — руководить производством, а студент — учиться! — Эту фразу Женя слышал от отца и теперь был доволен, что так кстати ее вспомнил. — В конце концов, я не могу всю жизнь делать лишь то, что тебе нравится!.. — Это он прибавил уже сгоряча и тут же пожалел о своей грубости.
— Ты… очень изменился! — тяжело произнес Алешка и покраснел. — Поступай, как считаешь нужным!
Не простившись, он ушел. Женька растерянно топтался у калитки. Это была их первая серьезная ссора за десять лет…
Войдя в дом, Лисицын увидел отца и с трудом узнал его — так бледен и взволнован был Роман Евгеньевич. Инженер метался по комнате, выдвигая из-под кровати чемоданы и швыряя туда первые попавшиеся под руку вещи. Заметив сына, он попытался взять себя в руки, но его выдавали серое лицо и дрожащие губы.
— Что случилось? — испуганно спросил Женя.
— Нужно быть наготове! — ответил Лисицын, в изнеможении садясь на диван. — В любую минуту мы можем уехать. Сегодня директор сообщил, что есть решение приступить к эвакуации завода… Обстановка угрожающая! Я очень жалею, что ты потерял время и не уехал к тете Полине… Теперь, наверно, отправимся вместе!
— Подожди, какая угрожающая обстановка? — не понял Женька. — Неужели немцев сюда пустят?
— Не знаю, ничего я не знаю! — махнул рукой Роман Евгеньевич.
Женя смотрел на него в недоумении. Он не узнавал всегда хладнокровного и выдержанного отца.
…Инженер Лисицын был честный и добросовестный специалист, хорошо знающий производство, умеющий работать с людьми. На заводе его уважали за принципиальность. Он не заискивал перед начальством, был мягок и вежлив с подчиненными, первым откликался на общественные мероприятия. Кроме того, Роман Евгеньевич был смелым человеком. Однажды, когда в цеху возник пожар, он, не раздумывая, бросился в огонь, чтобы спасти важные чертежи… За это его даже наградили Почетной грамотой. Лисицын никогда не смог бы представить себя в роли труса или приспособленца. Таких людей он сам искренне презирал и старался не иметь с ними дел. Но недавно произошел случай, после которого инженер со страхом понял, что совсем себя не знает…
Однажды он после работы отправился на станцию, чтобы купить газет и папирос. Был теплый безветренный вечер; ничто не напоминало о войне. Инженер шел по узкому коридору из высоких сосен. Пахло хвоей. В лесу было тихо. Ноги Романа Евгеньевича ступали по мягкой пыли, как по ковру… До сих пор Лисицын как-то плохо представлял себе, что идет война. Он, разумеется, каждый день слушал по радио сводки, волновался, когда немцы занимали города, много и тревожно размышлял о том, почему наша армия все время отступает, а немцы безостановочно идут вперед. Но эти мысли были отвлеченными. Он теоретически знал, что вот где-то там, далеко, люди воюют, умирают, но притом чувствовал себя в общем, как всегда, был увлечен работой, и мир для него остался прежним.
