Когда он пришел на станцию, там стоял санитарный поезд. Окна вагонов были открыты. Лисицын почувствовал удушливый запах карболки. На платформе он увидел двух раненых, которые поддерживали друг друга. У одного не было ноги, он стоял на костылях. У другого вместо рук болтались пустые рукава. Раненые резко отличались от тех людей, которых Роман Евгеньевич каждый день видел на заводе и в городе. В глазах у них застыло выражение нечеловеческого напряжения. Взглянув на инженера, они тотчас же отвернулись, и он понял, что никогда не узнает того, что известно раненым, и что те неизмеримо выше, умнее и чище его, одетого в новый костюм, опрятного и улыбающегося. И хотя раненые не задавали инженеру вопросов и даже не взглянули на него, он испытал сильнейшую потребность немедленно оправдаться перед ними, объяснить, что он не на фронте не по своей вине, а потому, что работает на важном участке в тылу и тоже приносит пользу.
Вдруг тот раненый, у которого не было ноги, запрокинул голову и как подкошенный упал, стукнувшись затылком об асфальт. Руки и единственная нога задергались, лицо побагровело, глаза закатились под лоб. Товарищ не мог приподнять его, и беспомощно смотрел, как раненый бьется об асфальт.
К нему бросились сестры в белых халатах. Инженер, подбежавший одним из первых, стоял и смотрел, не в силах оторвать глаз. Бойца положили на носилки, и он вдруг затих и словно окаменел. Его унесли…
Не купив газет, забыв про папиросы, инженер устремился обратно в город. Ему никогда не было так жутко, как в эти минуты. Он начал теперь, наконец, понимать, что такое война. Ему представился сын Женя обрубленный, окровавленный, с белым лицом, а потом он увидел самого себя без ноги, бьющегося головой об асфальт…
У этого дня Роман Евгеньевич стал другим человеком. Теперь, чтобы он ни делал, голову постоянно сверлила мысль: "Так вот как выглядит война!" А в сердце был ужас перед тем, что его или Женьку может постигнуть такая же участь, как того солдата!..
Есть такие люди, ушибленные страхом. Внешне они нормальны, работают, едят, разговаривают, даже смеются, но, тем не менее, все время находятся на грани истерики. От такого человека в любую минуту можно ждать, что он упадет, закроет лицо руками и в ужасе закричит: "Не трогайте меня, не надо, не надо!.." Им бесполезно объяснять, что нужно выполнить свой долг и честно сражаться. Они сами это знают, их мучает раскаяние, больная совесть не дает им покоя, но ужас сильнее!..
В таком состоянии в последние дни был и инженер Лисицын. Он стыдился сына, сослуживцев, которые могли, заметить его испуганные глаза и дрожащие руки, но ничего не мог с собой поделать. В начале ноября, как раз; в тот день, когда собирались в путь сестры Хатимовы, он прибежал домой и закричал Женьке:
— Быстрее! Мы последние, уже никого не осталось! Через час войдут немцы!.. Директор берет нас в свою машину!
— Хорошо, папа! — вскочил Женя. — Я сейчас! Я очень быстро! Только мне обязательно нужно выйти на полчаса. Ты не сердись. Я тебя разыщу на заводе. Жди меня там!
— Постой! — испугался Роман Евгеньевич. — Ты с ума сошел! Куда?
Но Женя не ответил. Он уже бежал по пустынному, притихшему переулку, бежал, не чувствуя под собой ног. Как же так могло получиться, что за все эти дни он ни разу не зашел к Алешке, не знает о нем и хотел уехать, даже не попрощавшись! Что за нелепая ссора произошла между ними, дружившими десять лет! "Алешка, погоди! — шептал Женя. — Я не уеду без тебя, ты слышишь? Я не уеду!.."
Он издали увидел заколоченную дверь, закрытые ставни и понял, что опоздал. Но все-таки перелез через забор и обошел дом. Двор зарос лопухами. Мокрые, пожелтевшие, они устилали землю. Ворота были распахнуты. Женька заглянул в сарай. Попона, на которой летом и зимой спал Алешка, валялась на прежнем месте. Вздохнув, Лисицын вышел на улицу. Вдруг он оживился. Ну конечно, как же сразу это не пришло ему в голову! Шумовых тоже эвакуируется. Может быть, он встретит Алешку на заводском дворе!
Асфальтированная площадка перед двухэтажным кирпичным заводоуправлением была похожа на перрон перед отходом поезда. Она была заполнена людьми, которые возбужденно разговаривали, кричали, разыскивали знакомых, ссорились. А некоторые ужинали, сидя на каменном крыльце. У ворот гуськом стояли грузовые машины, до отказа набитые народом. Рабочие, женщины с детьми на руках, старики, притиснутые друг к другу, не могли пошевелиться, и все же на них смотрели с завистью те, кому не хватило места.
— Где же ты был! — закричал, крепко схватив сына за руку, Роман Евгеньевич. — Сколько можно тебя ждать! Сию минуту в машину!
— Подожди! — пытался сопротивляться Женя. — Я только хочу узнать, где Шумовы…
— Тут они! — тащил его к директорскому "газику" инженер Лисицын. — Я их видел!.. Чем у тебя только голова забита? Мальчишка!.. — с красными пятнами на щеках, суетливый и какой-то жалкий, он распахнул дверцу машины. Многие обращали на него внимание. Женька вдруг почувствовал острый стыд, заметив, что директор смотрит на отца с сожалением.
