А ведь я не завтракала. И не обедала. Желудок забурчал. И не ужинала, между прочим!
— Бери-бери, — добродушно подмигнула мне женщина.
И всё-таки даже этот ужасный мир не без добрых людей. Вздохнув, я взяла в руки теплую кружку.
— Спасибо!
М-м… а запах! Неужели, имбирь?
— И пряничек, пряничек. У меня — самые лучшие в городе! — горделиво сообщила торговка.
Я откусила. Действительно превосходно! Никогда таких не ела! Я снова посмотрела на добрую женщину и прошептала:
— Спасибо!
— Ну, — она прищурилась, — спасибо в карман не положишь. С вас, милая, двадцать медяков.
Я поперхнулась.
— Но… вы же сказали: «от чистого сердца». Вы же ничего не говорили, что я должна их купить… я думала…
— От чистого, конечно, — неприятно рассмеялась та, ощерив морщинистое лицо. — А как иначе? У меня весь товар от чистого сердца.
— Надо было так и сказать, что продаёте! — рассердилась я.
— А как иначе? Не бесплатно ж отдаю. Я бедная женщина! Я не могу каждую нищенку бесплатно кормить. А ты, голубушка, и не нищенка вовсе. Плати!
Как же я попала! Вот, дурочка! Я беспомощно огляделась. Вокруг начинала собираться толпа зевак.
— Люди добрые! Да что ж это делается-то! — захныкала торговка. — Кажный норовит обокрасть старую женщину. А ещё приличная с виду!
Что же делать? Денег то у меня нет… Я попятилась, но женщина цепко ухватила меня за рукав узловатыми пальцами. Прищурила маленькие серые глазки:
— Не так быстро, милая. Плати, или я стражу позову!
— Заплачу, конечно, — зашипела я. — Мой кошелёк у мужа. Отпустите меня, сейчас найду его, и он заплатит.
— А почём мне знать, что ты не удерёшь? Оставь в залог колечко-то!
Так вот что ей нужно! Я мысленно отругала себя за неосторожность. Видимо, торговка заметила перстень, когда я на него смотрела, размышляя можно ли продать безделушку.
— Он стоит намного больше, чем все твои пряники вместе взятые!
— Так, а я и не прошу его насовсем отдать. Лишь в залог.
Вот же… Но другого выхода у меня не было. Женщина явно собиралась позвать стражников, если я не соглашусь. И не то, чтобы мне было жалко кольца. Нет. Но отдать такую дорогую вещь в обмен на пряник… А что потом? Как я буду жить дальше? Мне же понадобится крыша над головой, еда нормальная, одежда, а ничего другого ценного у меня больше нет.
— Так что, милая? Нет? Эй, стража! Стража!
Я вздрогнула.
— Хорошо, — прошипела, снимая кольцо. — Перестаньте кричать!
Она ухмыльнулась и замолчала. Протянула руку… И тут вдруг меня обняли сзади и прижали к широкой груди.
— А я везде тебя ищу, любовь моя! — раздался над головой жизнерадостный голос. — Ты чего тут забыла? И зачем моё колечко сняла?
Кот! Не передать словами охватившее меня счастье.
— Да вот… женщина угостила меня пряником, а потом потребовала деньги. А у меня с собой, ты же знаешь, и гроша нет.
Я обернулась к нему. Бертран выразительно приподнял бровь, сузил глаза и в упор взглянул на торговку.
— Развлекаемся, милая? — прошипел он.
Я тоже посмотрела на неё. Та побледнела и сжалась. Серые глазки забегали.
В объятьях Кота оказалось как-то надёжно и уютно. Меня впервые не накрывала паника в кольце мужских рук. Наоборот, я расслабилась.
— В-ваша м-милость, это в-ваша жена? — пролепетала торговка пряниками.
— Нет, ведьма. Это — моя дочь, — рассмеялся Бертран. — Сколько там Аглаюшка тебе задолжала?
— Д-десять медяков.
Ну надо же! Цена в два раза упала.
— Да ну? Милая, ты у неё что, весь пряничный домик скушать изволила?
— Один пряник и стакан чая, — честно призналась я.
Старуха побледнела и мелко затряслась от ужаса.
— Я… я настоечки в чай добавила. Для сугреву…
— На десять медяков? Ведро что ли? — каким-то странным голосом прошептал Бертран.
Это был очень-очень нехороший шёпот. Я обернулась. Если парень и был сейчас похож на кота, то на хищника, увидевшего мышь. Глаза прищурены, улыбка змеится.
— Пошутила я! — взвизгнула старуха. — Три! Три медяка.
Вот что такое — настоящий ценопад, а не то, что рекламируют по чёрным пятницам!
— Два. И мне тоже чай и пряник. И я, так и быть, закрою глаза на то, что ты пыталась облапошить мою женушку.
Торговка всхлипнула, но молча. Пытаясь сохранить остатки достоинства, налила чай, протянула чашку и пряник. Бертран забрал, бросил на прилавок пару довольно крупных жёлто-коричневых монет и увлёк меня прочь.
— А чашки⁈ — взвыла несчастная.
— Входят в счёт, — отозвался Бертран.
Я снова посмотрела на него: он довольно улыбался.
— Ты жесток.
— Да. С теми, кто объявил войну моей женщине — ещё как. Она бы тебя как липку раздела бы, сожрала и косточки бы облизала.
В каком смысле «моей женщине»? Но уточнять я не стала.
Мы шли мимо рядов. Вокруг галдел и кричал народ. Продавали пирожки, ленточки, леденцы, свистульки… Бертран накупил мне кучу всякой ерунды, до серёжек и бусиков включительно, уверяя меня, что всё это очень необходимые вещи. Я смеялась, поддразнивала его и ощущала себя девочкой лет пятнадцати. Видимо, постсрессовое состояние… Иначе не могу себе объяснить происходящее.
