— Король погиб. Королева сразу отменяет его приказы. Ты сначала укрепи свою власть. Не поворачивай резко политику королевства, иначе могут начаться возмущения. Ты — никто, Майя. За тобой не стоит король-отец, или герцог, или какая-либо партия. На тебя дунул — и ты слетела с трона и потеряла голову.
— Ты мне угрожаешь?
— Не я, — меланхолично возразил он. — Законы жизни.
Понятненько. Но всё равно стало ещё более не по себе.
— Но Карабос…
— Сделай её своим советником по нематериальным вопросам.
Я рассмеялась.
— Сколько у меня советников?
— Шестеро.
— Главнокомандующий?
— Я.
Кто бы сомневался.
— Румпель, сколько тебе лет?
— Смотря, как считать.
— Ты знаешь Илиану? Ты обращался к ней на «ты», но она ведь королева? Кто она для тебя? Кто ты для неё?
Герцог-капитан взглянул на меня с бесконечным терпением.
— С какой стороны я стал похож на справочное бюро? — спросил он мягко. — Илиана в Зазеркалье. Пока она там, она не представляет для тебя угрозы. Не выпускай её. А сейчас давай займёмся географией Эрталии и историей её знатнейших родов. Это важно, если ты не хочешь случаем оскорбить какого-нибудь графа или герцога.
Я послушно кивнула. Справочное бюро… Однако. Схватила его за рукав, заглядывая в лицо снизу-вверх:
— Румпель… ты же не из этого мира, да? Ты точно бывал в Первомире!
Герцог Ариндвальский язвительно улыбнулся, аккуратно освободил свою руку, встал, подошёл к полкам шкафа, стоящего у высокого окна рядом с нежно-сиреневой бархатной гардиной. Выбирал он недолго, вернулся к столу и положил передо мной увесистый том, окованный серебряным переплётом с сапфирами.
«Я — послушная девочка», — напомнила самой себе и сложила ручки перед собой, словно школьница. Поиграем.
«Играли» мы всё время до обеда, и я узнала, что королевство располагается в лесах и горах. Действительно, очень похоже на Баварию. На дворе не оттепель, а весна. Впрочем, здесь, в отличие от Питера, это взаимосвязанные вещи. Герцогов всего семь, графов — четырнадцать, маркизов — шесть. И я внезапно осознала, чего именно потребовал от меня Румпель за госпереворот. «Да уж, губа у него не дура» — думала, подписывая официальную бумагу, а затем шлёпая по ней большой королевской печатью. Сам документ написал Румпель. У меня не хватило навыка работы с пером: чернила с него капали, а кончик стержня царапал шершавую бумагу, спотыкался и разбрызгивал вокруг лиловые бисеринки.
Но наконец свет ученья остался позади, и капитан повёл меня в обеденный зал. Ну и, конечно, там был Бертран. Окружённый пятёркой великосветских красавиц, Кот наслаждался женским вниманием и ни к чему не обязывающим флиртом. Он смеялся, блестя белоснежными зубами… Гад!
Сердце ужалило болью.
«Майя, ты же решила, что тебе наплевать… И благодарность… и…» — завопил разум и сдох. Я покрепче взяла за руку Румпеля, обернулась к нему и улыбнулась до боли в щеках.
— Милый герцог, — защебетала с придыханием, — вы сто-о-оль любезны… Вы — мой спаситель!
И посмотрела так, что даже непрошибаемый капитан сбился с шага.
На нас начали оглядываться. Я ощутила, как воздух потяжелел, пропитываясь напряжением. Но меня несло, словно лодку, сорванную с привязи разбушевавшейся стихией.
— Румпель… я же могу называть вас так? К чему нам все эти титулы…
— Можете, — согласился он.
Чёрные глаза остались непроницаемыми. Герцог проводил меня на моё место во главе большого стола, отодвинул стул, больше похожий на трон. Я села и, расправляя юбки, покосилась на Бертрана. Кот внимательно наблюдал за мной. В его глазах искрилось что-то, похожее на злость. И всё же, когда мерзавец перехватил мой взгляд, то вдруг улыбнулся до ушей и преобразился в саму любезность.
— Госпожа Аврора, госпожа Мелифисента, присаживайтесь, — засиял он счастливо. — Ваша красота озарила мир.
И он так посмотрел на них, что мне стало больно дышать. Нет, ну… если ты хочешь войну, то…
— Вот что мне нравится в вас, Румпель, — нежно пропела я, — так это ваша брута… мужественность. Согласитесь, мужчина, который сыпется дешёвыми пафосными комплиментами, как дырявый мешок — горохом, не внушает ни доверия, ни уважения.
Уши Бертрана полыхнули. Уверена, ему очень хотелось ответить мне тем же, но я была королевой. Румпель же просто промолчал.
— О, Ваше величество! — рыжеволосая девица слева от Бертрана, видимо, решила рискнуть шеей. — Мы любим котов за их мурчание. А молчаливый мужчина… Кто знает, что у него на уме?
— Действительно, вы правы, моя дорогая. Никто не знает, что на уме у того, кто молчит. Зато глупость говорящего сразу становится очевидной.
Грубовато, да. Но… а вот так! Потому что…
«Майя, что ты делаешь? — рассудок решил вернуться. — Ты же постановила, что Кот тебе безразличен, что ты просто наградишь его за помощь и…»
— Как вы мудры, Ваше величество! — внезапно отмер Бертран, почтительно склонив голову. — Как говорил поэт: мужчину украшает сдержанность в речах и поступках, а женщину — кроткий нрав. Язвительная женщина не менее отвратительна, чем болтливый мужчина.
Отвра… что⁈
— В мире болтливых мужчин, не умеющих держать слово, умной женщине поневоле приходится становиться стервой.
