Кот полыхнул глазами, но затем улыбнулся. Чёрт… Эта его улыбка с ямочками… Я вдруг ощутила вкус мягких тёплых губ на своих губах и поспешно отвернулась. Нет-нет, это банальная физиология и ничего больше. Я выше этого.
— Как хорошо, что мы живём не в таком ужасном мире, — низким, хрипловатым бархатом отозвался Кот и отвернулся к своей соседке: — Курочку или, может, паштет, Аврора?
И в этом его «Аврора» прозвучало так много нот, так много интонаций!
Ненавижу! Как можно вот так, произнося одно лишь имя, без метафор и комплиментов, сказать так много?
Гад!
Я наклонилась к созерцающему меня Румпелю, положила руку на его руку, заглядывая в глаза. Постаралась придать голосу интимности:
— Вы же поухаживаете за мной, герцог?
— Безусловно, моя королева.
Я одна уловила в его холодном тоне насмешку?
Всегда считала себя трезвомыслящей разумной женщиной. «Мужики — сволочи», — рыдала на моём плече единственная подруга Рада после очередной неудачной попытки возложить собственный внутренний идеал на земные плечи очередной настоящей любви. Я утешала, но думала про себя: «Ну да. Естественно. Это априори так. Но тогда зачем ты снова и снова разбиваешь своё сердце?».
Я искренне любила Раду, но никогда не могла понять, почему моя разумная подруга теряет голову и понимание жизни каждый раз, когда на её горизонте оказывается симпатичная сволочь в штанах? Что вообще в жизни женщины, в её мозгах меняют симпатичные штаны?
В университете одногруппники прозвали меня «Снежной королевой». Ко мне пытались подкатывать, меня пытались оскорбить, но… Все их дешёвые комплименты, банальные до зевоты манипуляции не могли нарушить логическую стройность моих мыслей. Я с детства знала: этой половине рода человеческого доверять нельзя. И не потому что мама так твердила, а потому что… Ну это ж очевидно. Даже когда я влюбилась в Серёжу, при всей своей глупой доверчивости, я всё равно не доверяла ему до конца. Как оказалось, не напрасно.
Но сейчас…
Сейчас я вела себя как самая настоящая идиотка и не могла остановиться. Мой рассудок в ужасе остолбенения наблюдал за моими словами и поступками.
«Этого больше не повторится», — подумала я, положив дрожащую руку на рукав куртки моего кавалера — ледяного Румпеля. Мне нельзя ссориться с Бертраном. Он — мой союзник, а их у меня очень мало. И я знаю, что могу на него положиться. Не в личных отношениях, конечно, но хотя бы в политических. Да и другом Бертран был очень неплохим.
Всё это я осознала, когда мы с герцогом наконец покинули обеденный зал. Я была готова к тому, что мой учитель отчитает меня, как глупую школьницу, но Румпель ничего не сказал. Возможно, ему как раз было выгодно, чтобы мы поссорились с Бертраном окончательно, чтобы мне больше не на кого было положиться, кроме как на его темнейшество.
— Отведи меня, пожалуйста, к Белоснежке. Хочу с ней поговорить.
Он молча кивнул.
Сложно пытаться наладить отношения с девочкой, которая уверена, что ты убила её отца. Даже, я бы сказала, невозможно. Но — необходимо.
— Привет! — сказала я, входя в голубую комнату.
Лазурный шёлк на стенах, лимонные атласные гардины. Тонкий лепной орнамент: растения и птицы. Живая птица в трёхэтажной позолоченной клетке высотой с Румпеля. Небольшой музыкальный инструмент, похожий на маленький рояль с двумя рядами клавиш. Клавесин — вспомнила я. Высокие пяльцы с начатой вышивкой золотом по шёлку. Толстая книга с разноцветными иллюстрациями. Всё в комнате дышало красотой и неспешной жизнью сказочной принцессы.
Белоснежка в синем платье, отороченном чёрной лентой, гневно взглянула на меня, поджала губы. Она сидела в кресле с гнутыми ножками в виде птичьих голов и, держа в руках маленький пухлый томик, явно пыталась читать. У её ног примостилась… Чернавка. Обе девицы явно о чём-то разговаривали до моего прихода.
— Я знаю, что ты не рада меня видеть, — вздохнула я. — Но я не убивала твоего отца. А дворцовый переворот… Если бы ты не отдала приказ меня казнить, не разбираясь кто прав, а кто виноват, его бы не было.
Принцесса отвела взгляд и постаралась сделать вид, что меня тут нет. Чернавка осторожно потянула её за платье.
— Ваше высочество, — прошептала тихо-тихо, словно напоминая о чём-то.
— Откуда мне знать, что вы не убивали папу? — процедила девочка.
Я выдохнула. «Ей всего тринадцать лет. Она ребёнок», — напомнила себе, успокаиваясь. Это и вообще сложный, переходный возраст, а тут ещё и достаточно избалованная девочка. Но разве она виновата, что её избаловали?
— Для этого и нужно следствие, — ровным голосом заметила я, подошла и присела рядом с креслом на корточки. Заглянула в упрямое лицо. — Надо было сначала дождаться его результатов, а потом уже выносить приговор.
— Конечно, ведь тогда бы его результаты были бы в вашу пользу. Я знаю, что Румпель — ваш человек!
— До переворота был не мой. Да и сейчас я не уверена, что — мой. Румпель сам за себя, Белоснежка. Он не за меня, он — против тебя. Потому что ты сама оскорбила его.
