— Капитан, что делать, вышибло обе двери кормовой надстройки!..
Шубин хорошо понимал старика. О себе он знал: месяц спокойной жизни в Ленинграде — и он, помимо воли, начнет прислушиваться к шуму ветра за окном, а утром, в первую очередь, увидит кусок неба между крышами. Пронесется клок облака по небесам — и Шубин будет прикидывать, сколько сейчас в открытом море баллов и как сильно достается ребятам где-нибудь у Исландии…
И жена его спросит:
— Уже?
А он только вздохнет и промолчит, и виновато улыбнется. Ну что он может сказать ей? Романтические атрибуты, вся эта старая пропыленная мишура давно уже никому ничего не объясняет. Он мог бы сказать ей про узкое, китовое, горло Английского канала, про Бискай, к которому приходится поворачиваться боком, когда нацеливаешься носом на Кубу. А повернуться боком к Бискаю — это не самое большое удовольствие в жизни… Он мог бы сказать ей о том, что пятьдесят градусов — опасный крен, что в двухмесячном плавании у людей портится характер, что голос московского диктора бывает праздником для экипажа. Он мог бы сказать ей, что он, капитан Шубин, жить не может без всего этого, как не может жить без нее, без сына, без этих вечно влажных ленинградских крыш и этого серого кусочка неба, неровно отрезанного шестыми этажами…
Конечно, стоит задуматься о своем, неофициальном, обязательно кого-нибудь несет…
— Да!
В каюту входит старпом и при этом сияет, будто его наградили внеплановым отпуском.
— Капитан «Нептуна», — объявил старпом. — Прошу любить…
В каюту шагнул капитан Сомов.
— …и жаловать.
— Вот это да! — искренне удивился и обрадовался Шубин и так широко и приветливо расставил руки, что Сомов бесцеремонно обнял его.
— Ну, я чертовски рад, что вы так хорошо меня встречаете, — шумно переводя дыхание, сказал Сомов. — А сегодня, когда вы на весь порт закатили мне благодарность, я чуть от удовольствия на мачту не влез.
И старпом не понял — всерьез это Сомов или подтрунивает.
— Да, а где же ваш знаменитый помполит? Или уже сменили?
Шубин сделал незаметный знак старпому, а сам помог Сомову снять меховую куртку и усадил его на диван.
Николай Степанович тоже был немало удивлен, увидев Сомова в каюте капитана. Но помполит быстро справился со своим удивлением и растерянностью, улыбнулся, протягивая Сомову руку. Сомов сухо пожал, убрал глаза, не сказал ничего.
Все неловко замолчали, смущенные этой неожиданной встречей, и каждый подумал что-то свое о капитане Сомове.
За весь вечер помполит Знаменский и капитан Сомов перекинулись парой ничего не значащих фраз: «да», «нет».
Сомов не любил помполита. Знаменский был слишком спокоен и внимателен, чтобы с ним можно было поругаться по-сомовски, слишком наблюдателен и памятлив, чтобы надеяться на его забывчивость… А Сомов был вспыльчив до потери памяти, но и отходчив.
Когда на парткоме заслушивали «Оку», Знаменский держал короткую и недвусмысленную речь: Сомов на судне царек, настроение экипажа угнетенное, дальше так продолжаться не может…
Сомов тогда, на парткоме, даже удивился: чтобы убедить начальство снять его, Сомова, с капитанства, Знаменский нигде нисколько не сгущал краски, не пережимал, а коротко и точно изложил самую суть. Эта самая суть давно была известна в пароходстве, и Сомов даже подумал тогда, что дело может ограничиться выговором или просто внушением-призывом к нему, Сомову, — быть поделикатнее. Он еще подумал тогда, на парткоме, что, если его не снимут с «Оки», они со Знаменским, чего доброго, и сработаются.
Но его сняли. Против Шубина он ничего не имеет, Шубин тут ни при чем, свято место не бываем пусто. А Знаменский — другое дело, и раньше к нему душа не лежала, и теперь не больше.
Шубин, чтобы замять неловкость общего молчания, скоро усадил всех за стол и наливал, и потчевал, и веселил.
Старпом Игорь Петрович незаметно наблюдал за бывшим своим капитаном. Сомов для него повернулся неожиданной стороной: смелый, рисковый.
Игорь Петрович хорошо помнил, как вел себя Сомов на минных фарватерах Балтики, как Сомов психовал на мостике по малейшему поводу, а то и без повода. Игорь Петрович помнит Сомова — капитана «Оки», чуждого всякого риска, даже намека на риск. Странно… Не мог же человек восемнадцать лет быть плохим капитаном, даже трусоватым судоводителем, а на девятнадцатом — блеснуть отважным маневром на крутой волне, показать уверенную молодую хватку, настоящую морскую лихость.
Не лихачество — лихость, точный расчет и твердую руку.
Тут что-то не так. Или сам Игорь Петрович не рассмотрел Сомова раньше, или Сомова что-то сковывало, сдерживало все эти годы.
Но здесь, за столом, Игорь Петрович так и не смог для себя решить — что же произошло с капитаном «Оки».
Шубин, без всякого желания польстить Сомову, рассказывал, как он с мостика «Оки» любовался и завидовал точным маневрам «Нептуна». Сомов размяк от общего внимания, от компетентных капитанских похвал и немного — от бренди.
Николай Степанович молча жевал сервелат, посматривал на оживленного Шубина, на Сомова, разомлевшего и красного, на старпома Игоря Петровича, будущего капитана будущей «Оки»…
