— И ты… А разве любовь и арифметика совместимы? А я все считаю, считаю, считаю — сколько до твоего прихода, сколько до твоего отпуска, и опять сколько до твоего прихода… Господи, я иногда жалею, что не верю в бога. Ты же знаешь, я не могу ничего обсуждать с соседками, а с господом я бы поговорила… Так хочется поговорить с понимающим человеком, даже с богом…
— Люська, родная…
— Не перебивай, а то разревусь! Ты ведь помнишь, как мы радовались вместе каждой твоей нашивке, каждому продвижению… третий штурман… второй штурман… старпом… Помнишь, Игорь, как я тебя поздравляла: Игорь, ты старпом! вот здорово!
— Конечно, помню, Люсь.
— Я поздравляла тебя, и шампанское пили, а на душе кошки скреблись: старпом… столько лет… И все эти годы — морю, пароходу, воде. А я? А мне? Только тогда я промолчала, тогда я этим кошкам воли не давала. А теперь — не могу, прости меня, больше не могу, я выдохлась. Я уже боюсь. Боюсь оставаться одна, боюсь, что ты станешь капитаном, всего боюсь. Капитану будет еще трудней уйти, тебя не отпустят, да и ты сам, может быть, не захочешь. Сейчас отпустят, сейчас еще не поздно. А я устала — все время без тебя, все время за тебя волноваться, бояться за тебя, все время ждать, ждать, ждать. Я устала, Игорь, больше не могу. И я жду сына. И я хочу, чтобы мы были все вместе. Правда, Ига, пора. Уже пора. Сколько можно, я крепилась, не мешала тебе. А теперь — я прошу тебя. Очень. Меня уже не отвлекают работа, друзья, спорт — все это где-то существует, в стороне. Ничто не радует. Только б ты был рядом. Я очень люблю тебя, очень. Я не могу без тебя больше, правда, родной… Переходи на берег, пожалуйста. Не удастся добром — увольняйся, учись заново, будешь кем хочешь, я смогу работать одна, на еду нам хватит. Давай жить вместе, как люди, правда… Меня даже близость твоя не радует, я все время помню — завтра уйдет, через час уйдет, сегодня уйдет… Я не могу больше, Игорь, Карась мой родной, не могу…
— Люська, родная, возьми меня на иждивение лет через двадцать…
— Все, Ига, молчи. Ничего не говори. Ты сейчас мне ничего не скажешь, а мне не до шуток. Правда. Лучше молчи. Если ты шутишь — значит, ты не готов к такому разговору и не знаешь, что мне ответить. И не надо сейчас, не надо. Подумай в рейсе, а потом решай. А сейчас ничего не говори. Так лучше, для нас обоих…
— Ты понимаешь, Люсь, только ты не волнуйся, пожалуйста, ты понимаешь, я часто думаю — вот взять бы тебя в море… Хотя бы месяца на три… Ты ведь часами с качелей не слезала, тебя не укачает. Вот я видел твою работу, твоих оленей видел, в лабораториях был, хоть какое-то представление имею.
— А я не имею — хочешь ты сказать? — напряженно-высоким голосом спросила Люся. — Ты хотел бы убедить меня, что море ах как прекрасно? что ты оторваться от него не можешь? что годами жить врозь ах как романтично? что я неврастеничка и сын прекрасно вырастет без тебя?
Люся встала, выпрямилась, сосредоточенно заглянула в глаза Игорю. Мгновенно, словно от нажатия какой-то внутренней пружины, она преобразилась: взрослая, потрясенная волнением женщина стояла перед Игорем. А он, в быстрые дни их свиданий, как-то и не заметил превращения… И в море он думал о жене — как о Люське, такой же молодой, бесшабашно-беззаботной, как и прежде, как в школе, как в Одессе, когда они так счастливо встретились на Приморском бульваре, как многие годы потом, когда она легко взбегала по трапу парохода, когда он был еще четвертым, третьим, вторым штурманом, когда она так стеснялась наутро выходить к завтраку в кают-компанию…
— Ты хочешь показать мне море?.. хочешь при мне объясниться ему в своей мальчишеской преданности? хочешь уверить меня, что не можешь бросить плавать? — Люся спрашивала очень спокойно, слишком спокойно.
— Люська, ну зачем ты так… — начал было Игорь Петрович.
— А я… а меня ты можешь оставить? Да какие три месяца могут меня переубедить… — Люся не могла больше говорить спокойно. Плечи ее вздрогнули, и, не в силах больше сдержаться, она упала на диван, с силой вдавив лицо в подушку.
Есть люди, не выносящие слез. При виде плачущего человека они просто теряют голову. Так некоторым становится плохо при виде пустячной царапины и капли крови. Игорь Петрович принадлежал именно к таким людям. Взглянув на разрыдавшуюся Люсю, он остолбенел, потом бросился, к ней, схватил за плечи и с силой сжал, уже не соображая, насколько сильно. Он бормотал, не слыша себя, перемешивая слова утешения, ласки и проклятий. Потом, причиняя Люсе боль, вернувшую ей некоторое самообладание, он с усилием оторвал ее лицо от дивана. Люся взглянула на него и тотчас же перестала плакать, закрыла глаза и прижалась мокрой щекой к его лицу.
Они молча и неподвижно просидели несколько минут, он — потрясенный ее внезапными слезами, она — уже раскаиваясь, что к его усталости добавила ненужное волнение.
— Ты прости меня, Карась, я ни за что бы не заревела, если б не он…
— Кто — он? — хрипло спросил Игорь Петрович, он еще плохо соображал.
