Это произошло, возможно, потому, что наконец от его сестры из Ниццы пришло письмо. Два дня назад я разговаривал с ним во сне. Разговор происходил, несомненно, во время нашей первой встречи. Камин ярко пылал, и блики огня плясали на столе и кресле красного дерева. Мы были утомлены и вели естественно возникший между нами разговор об ирландских писателях. Но мне было нелегко бороться с овладевшей мной сонливостью. Моё затуманенное сознание уловило его слова:
– I detest Bernard Shaw.
Я спал сидя. И тут вдруг проснулся. Рассвет ещё не наступил. Завешенная платком лампа едва светила. Я лёг ничком на постель и, чтобы унять волнение, закурил. Было ужасно неприятно, что сон мой кончился и я вернулся к действительности.
Я неожиданно вспомнил о нём, моём старом друге. Имени его лучше не называть. Уйдя от дяди, он снимал крохотную комнатку на втором этаже типографии в районе Хонго. На втором этаже, где от каждого оборота маховика работавшей внизу ротационной машины, точно в каюте парового катера, сотрясалось всё тело. Я, в то время ещё ученик колледжа, поужинав у себя в общежитии, часто наведывался туда, на второй этаж. Сидя у окна и склонив голову на тонкой шее, вдвое тоньше, чем у других, он обычно гадал на картах. И всегда висевшая у него над головой медная керосиновая лампа отбрасывала круглую тень…
Живя ещё у своего дяди в Хонго, он ходил в ту же, что и я, третью среднюю школу, находившуюся в Хондзё. Он жил у дяди потому, что у него не было родителей. Я говорю «потому, что не было родителей», но, кажется, мать у него не умерла. Он по-детски пылко любил не отца, а именно мать, которая второй раз вышла замуж. Однажды осенью, не успел он меня увидеть, как заговорил, запинаясь на каждом слове:
– Я недавно узнал, что моя сестра (я смутно помню, что у меня действительно есть сестра) вышла замуж. Может, сходим к ней хоть и в это воскресенье?
Мы сразу же отправились на улицу Басуэ, недалеко от Камэидо. Вопреки ожиданиям не потребовалось много времени, чтобы увидеть, что представляет собой замужество его сестры. Они жили в одноэтажном многоквартирном доме за парикмахерской. Мужа не было – видимо, он ушёл на работу на какую-нибудь находившуюся неподалёку фабрику, и в доме, бедном и невзрачном, кроме жены, сестры моего товарища, кормившей грудью ребёнка, не было ни души. Хотя она и приходилась ему сестрой, но была намного старше его. И, кроме удлинённого разреза глаз, в их внешности почти совсем не было сходства.
– Ребёнок родился в этом году?
– Нет, в прошлом.
– Но ведь замуж ты вышла, кажется, в прошлом году?
– Нет, в марте позапрошлого.
Он говорил без передышки, точно стараясь преодолеть возникшее между ними препятствие. А его сестра приветливо отвечала на вопросы, покачивая ребёнка. Я же, держа в руках большую грубую чашку с крепким чаем, смотрел на замшелую кирпичную стену, куда выходил чёрный ход. И чувствовал в их бессвязном разговоре какую-то грусть.
– Что за человек твой муж?
– Что за человек? Книги любит читать.
– Какие книги?
– Ну, к примеру, сборники рассказов.
Действительно, у окна стоял старый стол. И на нём лежало несколько книг, в том числе и сборников рассказов. Но, к сожалению, я ничего не помню об этих книгах. В памяти осталось лишь, что в подставку для ручек было воткнуто два павлиньих пера.
– Я ещё приду повидаться. Передай привет мужу.
Сестра, продолжая кормить ребёнка, приветливо попрощалась с нами.
– Обязательно. Передай всем привет. Простите, что не могу подать вам гэта.
Мы шли по улице Хондзё, когда уже спускались сумерки. Он, несомненно, был разочарован, встретившись со своей сестрой. Но мы, будто сговорившись, ни словом не обмолвились о своих чувствах. Он – я до сих пор отчётливо помню это, – касаясь рукой тянувшейся вдоль улицы ограды храма Кэнниндзи, сказал мне:
– Когда идёшь, вот так касаясь ограды, пальцы странно подрагивают. Точно по ним пробегает электричество.
Окончив среднюю школу, он держал экзамен в первый колледж. Но, к сожалению, провалился. После этого он и стал снимать комнату на втором этаже типографии. И после этого же стал увлекаться книгами Маркса и Энгельса. Я же, конечно, не знал абсолютно ничего о социальных науках. И испытывал неизъяснимое уважение или даже не столько уважение, сколько страх к таким словам, как «капитал», «эксплуатация». Он же, пользуясь этим страхом, часто нападал на меня. Верлен, Рембо, Бодлер – эти поэты были для меня в то время идолами, даже больше чем идолами. Для него они были не более чем порождением гашиша и опиума.
Наши споры, если посмотреть на них сегодняшними глазами, даже и нельзя было назвать спорами. Но мы с полной серьёзностью нападали друг на друга. И лишь один наш приятель, ученик медицинского колледжа К., язвительно высмеивал нас:
– Чем спорить с таким жаром, пошли лучше в Сусаки, с девочками развлечёмся.
