Насвистывая, он стал быстро переодеваться в европейский костюм. Повернувшись к нему спиной, я рассеянно просматривал «Букмэн» и другие журналы. Вдруг, прекратив свист, он со смехом сказал мне по-японски:
– Я уже совсем привык сидеть как японец. Жалко только брюки.
В последний раз я встретился с ним в одном кафе в Шанхае. (Через полгода после этого он заболел оспой и умер.) Мы сидели под свисавшей над самым столом яркой лампой, потягивали виски с содовой и наблюдали за мужчинами и женщинами, набившимися в кафе. За исключением двух-трёх китайцев, это были американцы и русские. Среди них женщина в зеленовато-голубом платье, взволнованная больше, чем все остальные, что-то горячо говорила. Она была самая стройная, самая красивая из всех. Когда я увидел её лицо, мне на ум пришло сравнение: в нём есть что-то вульгарное и в то же время прекрасное. Действительно, женщина была красива, но в ней было что-то порочное.
– Кто эта женщина?
– Вон та? Французская… ну, что ли, актриса. Она известна под именем Нини. Ты лучше посмотри на того старика.
«Тот старик» сидел за соседним столиком и, обхватив руками бокал с красным вином, беспрерывно качал головой в такт оркестру. Весь его вид выражал полнейшую удовлетворённость. Мне тоже доставляла большое удовольствие джазовая музыка, вылетавшая из зарослей тропических растений. Но это удовольствие не шло ни в какое сравнение со счастьем, которое испытывал старик.
– Тот старик еврей. Он живёт в Шанхае уже лет тридцать. Интересно бы узнать, какие мысли владеют им?
– Разве не всё равно, какие у него мысли?
– Конечно, не всё равно. Возьми, например, меня – я уже по горло сыт Китаем.
– Не Китаем. Шанхаем, наверно?
– Именно Китаем. Я некоторое время жил и в Пекине…
Мне захотелось поиронизировать над его брюзжанием.
– Китай тоже постепенно американизируется?
Он ссутулился и умолк. Я почувствовал нечто близкое раскаянию. Почувствовал, что нужно что-то сказать, чтобы сгладить неловкость.
– Ну ладно, а где бы тебе хотелось жить?
– Да в общем-то, всё равно – где только я не жил. А сейчас мне хочется жить только в Советской России.
– Ну что ж, тогда лучше всего и поехать в Россию. Ты ведь можешь поехать куда угодно.
Он снова умолк. А потом – я до сих пор отчётливо помню его лицо. Он сощурился и вдруг прочёл стихотворение из «Манъёсю», которое я уже забыл:
Я не мог сдержать улыбку, слушая, как он произносит японские слова. И в то же время не мог не почувствовать в глубине души волнение.
– Я уж не говорю об этом старике. Даже Нини счастливее меня. Ведь ты же прекрасно знаешь…
Я сразу понял, что он хочет сказать.
– Можешь не продолжать, мне и так всё ясно. Видимо, ты Вечный Жид.
Он залпом выпил остаток виски с содовой и снова вернулся в своё обычное состояние.
– Я не так примитивен. Поэт, художник, критик, газетчик… и многое ещё. Сын, брат, холостяк, ирландец… По характеру – романтик, по мировоззрению – реалист, по политическим взглядам – коммунист…
Смеясь, мы встали, резко отодвинув стулья.
– Ну и ещё, видимо, любовник этой женщины.
– Да, любовник… Можно ещё продолжить: по религиозным убеждениям – атеист, по философским взглядам – материалист…
Ночная улица была пропитана не просто туманом, а какими-то отвратительными миазмами.
В свете уличных фонарей туман казался желтоватым. Взявшись под руки, мы шли, как в тот давний вечер, когда нам было по двадцать пять, – но сейчас мне уже не хотелось идти без конца.
– Я тебе ещё, кажется, не рассказывал, как мне проверяли голосовые связки?
– В Шанхае?
– Нет, когда ездил в Лондон. Проверили мои голосовые связки и сказали, что я мог бы стать всемирно известным баритоном. – Он взглянул на меня и чему-то ехидно улыбнулся. – Во всяком случае, лучше, чем быть каким-то газетчиком… Конечно, стань я оперным певцом, появился бы второй Карузо. Но теперь уж ничего не поделаешь.
– Для тебя это большая потеря.
– Что? Потеря не для меня. Потеря для человечества.
Мы шли по берегу реки, где мелькало множество фонарей на лодках. Вдруг он остановился и кивнул: смотри. В просвечивающей сквозь туман воде плыл, крутясь в волнах, труп маленькой белой собачонки. Кто-то повесил ей на шею пучок травы, переплетённой с цветами. Я почувствовал, как это жестоко и в то же время прекрасно. Я немного заразился сентиментальностью после того, как он прочёл мне стихотворение из «Манъёсю».
– Нини?
– Или сидящий во мне певец.
Ответив мне так, он громко чихнул.
