– Нужно набраться терпения. Ещё каких-нибудь полчаса, и я спокойно рассею все свои сомнения. Но в глубине души мне кажется, я не смогу обрести покой. И это даже хорошо. Даже если я считаю себя человеком, которому не суждено встретиться, всё равно произойдёт чудо и я смогу встретиться. Но ироничная судьба, наверное, видит насквозь все эти мои тайные расчёты. Буду думать, что встреча произойдёт. И всё-таки, по моим расчётам, думать так… ой, какая боль в груди. Лучше буду думать о чём-то не связанном с Дзидзю. Во всех покоях стало совсем тихо. Слышен лишь шум дождя. Закрою-ка я глаза и подумаю, ну хотя бы о дождях. Харусамэ – весенний дождь, самидарэ – майский дождь, юдати – ливень, акисамэ – осенний дождь… постой-ка, а есть такое слово «акисамэ»? Но всё равно о дожде можно сказать много: дождь осенью, дождь зимой, капли дождя, дождь, пробивающийся сквозь крышу, дождевой зонт, молитва о ниспослании дождя, дракон дождя, дождевая лягушка, тент от дождя, навес от дождя…
Пока Хэйтю размышлял, уши его вдруг уловили поразивший его звук. И не только поразил, Хэйтю, услышавшего этот звук, переполнила радость, несравнимая даже с той, которую испытывает глубоко верующий монах, когда к нему приходит будда Амида, чтобы проводить в Рай. Почему? Потому что из-за раздвижной двери до его ушей донёсся звук отодвигаемого засова.
Хэйтю стал открывать дверь. Как он и предполагал, она заскользила в пазах. Перед ним была тьма, наполненная лившимся откуда-то удивительным запахом. Тихонько закрыв дверь, Хэйтю на ощупь пополз в глубь комнаты. Но в этой очаровательной тьме, кроме шума дождя над потолком, не было и намёка на то, что в ней кто-то прячется. Он дотронулся до чего-то, но это оказались вешалка для одежды и туалетный столик. Сердце Хэйтю стало бешено колотиться.
– Неужели никого нет? Если бы кто-то был, отозвался бы.
Не успел он это подумать, как рука его неожиданно коснулась мягкой женской ручки. Потом коснулась рукава шёлкового кимоно. Коснулась укрытой под ним груди. Коснулась круглых щёчек и подбородка. Коснулась волос холоднее льда. Так в кромешной тьме Хэйтю нашёл тихо лежавшую любимую Дзидзю.
Это не было ни сном, ни призрачным видением. Перед Хэйтю в шёлковом кимоно, как ребёнок, лежала Дзидзю. Он сжался, его охватила дрожь. А Дзидзю по-прежнему лежала не шелохнувшись. Хэйтю показалось, что точно такое же было описано в какой-то повести. Скорее всего, он давным-давно прочёл её в свитке при свете масляного светильника.
– Благодарю тебя. Благодарю. До сих пор я считал тебя бессердечной, но отныне хочу вручить свою жизнь не Будде, а тебе.
Хэйтю пытался прошептать это на ухо Дзидзю, привлекая её к себе. Но сколько он ни старался, язык его бесстыдно обволакивал запах волос Дзидзю, запах её удивительно тёплого тела. Лица Хэйтю коснулось её свежее дыхание.
Мгновение, ещё бы одно мгновение, и они в буре страсти забыли бы и о шуме дождя, и о запахе незажжённого светильника, и о министре двора, и о девочке. Но когда должен был наступить самый ответственный момент, Дзидзю приподнялась и, приблизив своё лицо к лицу Хэйтю, сказала застенчиво:
– Подожди, пожалуйста. Дверь ещё не заперта, пойду задвину засов.
Хэйтю кивнул. Дзидзю подошла к двери – подстилка, на которой они лежали, всё ещё сохраняла её тепло.
– Весенний дождь, Дзидзю, будда Амида, навес от дождя, капли дождя, Дзидзю, Дзидзю…
Хэйтю широко раскрыл глаза и стал думать о самых разных вещах, не отдавая себе отчёта, что он делает. Из темноты послышался звук задвигаемого засова.
– Дракон дождя, курительница для ароматических веществ, обсуждение достоинств женщин в дождливую ночь, реальность тьмы, чёрной, как воронье крыло, – всё это сон, всего лишь сон… Что случилось? Я думал, она уже давно заперла дверь…
Хэйтю поднял голову. Всё та же очаровательная тьма, источающая запах незажжённого светильника. Куда ушла Дзидзю? Не слышен даже шорох её одежды.
– Вот это да… хотя, может быть, у неё какое-нибудь дело…
Хэйтю пополз по подстилке и, как и раньше, на ощупь добрался до противоположных сёдзи. Сёдзи были крепко заперты на засов снаружи. И сколько он ни напрягал слух, звука шагов до него не доносилось. Все покои в этот страшный ливень замерли во сне.
– Хэйтю, Хэйтю, никакой ты не самый чувственный на свете человек…
Прислонившись к сёдзи, Хэйтю шептал, чуть ли не теряя сознание:
– И красота твоя увяла. И ум твой не так глубок, как прежде. Ты ещё более презренно-беспомощен, чем Норидзанэ и Ёсискэ.
Это небольшой отрывок из болтовни приятелей Хэйтю, Ёсискэ и Норидзанэ, о чувственности.
Ёсискэ. Та женщина, Дзидзю, как я и думал, не поддалась Хэйтю.
Норидзанэ. Да, ходят такие слухи.
Ёсискэ. Это ему хороший урок. Он любую пытается соблазнить, если только это не наложница императора. Надо бы ему быть посдержаннее.
Норидзанэ. Х-ха, я вижу, ты тоже ученик Конфуция?
