– Получается, что я отступаю. Если бы мне удалось хоть раз поговорить с ней, прежде чем она скажет, что не встретится со мной, я бы, несомненно, овладел ею. Ну а уж если бы провёл с ней вечер… ведь и Сэтцу, и Котюдзё, до того как узнали меня, прикидывались мужененавистницами. А попав в мои руки, стали такими любящими. Что же касается Дзидзю, недоступность, холодность не присущи ей, и в облаках она, должно быть, тоже не витает. Значит, в момент, когда это случится, вряд ли проявит застенчивость, как это было с Котюдзё. В то же время вряд ли она будет притворяться и недоступной, что делала Сэтцу. Скорее всего, прикусит рукав, а глаза при этом у неё будут смеяться…
– Господин…
– Дело происходит ночью, горит светильник. Свет от него падает на волосы женщины…
– Господин.
Хэйтю поспешно обернулся. За его спиной стояла девочка, которая, опустив глаза, протягивала ему письмо. Казалось, она изо всех сил сдерживается, чтобы не улыбнуться.
– Письмо?
– От Дзидзю-сама…
Сказав это, девочка низко поклонилась.
– От Дзидзю-сама? Правда?
Хэйтю с трепетом развернул письмо на тонкой голубоватой бумаге.
– Может быть, это проделка Норидзанэ или Ёсискэ? Они ведь отпетые бездельники и с удовольствием занимаются такими розыгрышами… ой, так это же письмо Хэйтю. Да, несомненно, письмо Хэйтю, но что это за письмо?
Хэйтю отбросил письмо. В нём говорилось: «Напиши хоть одно словечко – «прочла», так вот, из посланного им письма было вырезано «прочла» и приклеено на нём отдельно.
– О-о-о, даже меня, о котором говорят как о самом чувственном человеке на свете, одурачила эта женщина, никуда не денешься. Ну и нахалка же эта Дзидзю! Зато теперь я знаю, что делать…
Обхватив колени, Хэйтю рассеянно посмотрел на верхушку сакуры. Зелёные листья были усыпаны лепестками цветов, которые сдувал на них ветер…
С тех пор прошло два месяца. Однажды в дождливую ночь Хэйтю направился во дворец, в покои для придворных дам, в которых жила Дзидзю. Дождь был такой, что казалось, будто ночное небо расплавилось и с пронзительным грохотом обрушивается на землю. Дорога была не просто грязная, а затоплена водой по колено. Выходить из дому в такую погоду, да ещё к бессердечной Дзидзю, мог только безумно влюблённый в неё – с этой мыслью Хэйтю подошёл к её покоям и, шурша отделанным серебром веером, кашлянул, как бы прося разрешения войти. Девочка лет пятнадцати сразу же вышла к нему. Лицо у неё было не по годам взрослое, напудренное, хотя по нему было видно, что она только-только проснулась. Наклонившись к ней, Хэйтю тихим голосом попросил доложить о нём Дзидзю.
Девочка ушла, тут же появилась снова и таким же тихим голосом передала ответ:
– Подождите меня, пожалуйста. Когда все лягут спать, я смогу встретиться с вами.
Хэйтю самодовольно улыбнулся. Сопровождаемый девочкой, он оказался у раздвижной двери и сел около неё – видимо, она вела в гостевую комнату Дзидзю.
– Умный я всё-таки человек.
Девочка куда-то ушла, и Хэйтю остался в одиночестве.
– Кажется, на этот раз даже Дзидзю и та отступила. Ведь женщинам обычно свойственно сострадание. Когда проявляешь к женщине сердечность, она в конце концов сдаётся. Пусть Ёсискэ и Норидзанэ, которым неведомо это свойство женщин, говорят, что хотят, я буду ждать до конца. Но всё равно было бы слишком хорошо, если бы нынешней ночью мне действительно удалось встретиться с ней…
Тут Хэйтю забеспокоился.
– Тому, у кого не было любовных встреч, легко говорить о них. Но, может быть, тут играет роль моя недоверчивость? Что ни говори, я отправил ей шестьдесят писем, в ответ не получил ни одного, так что недоверчивость вполне естественна. Если же не недоверчивость… нет, достаточно как следует поразмыслить, и станет ясно – всё же нельзя не признать, что моя недоверчивость вполне обоснованна. Как бы ни была Дзидзю покорена моей любезностью, она до сих пор даже не взглянула… причём не взглянула именно на меня. У меня бы сердце разорвалось от счастья, если бы только Дзидзю подумала обо мне.
Хэйтю, запахивая на груди кимоно, стал осматриваться по сторонам. Но ничего не мог разглядеть, кроме окружавшей его тьмы. Слышался лишь шум дождя, бившего по крыше из кипарисовой коры.
– Если считать это недоверчивостью, она действительно похожа на неё, если не недоверчивостью… нет, если и сейчас я считаю это недоверчивостью, она перестанет быть таковой, если считать это не недоверчивостью, то, как это ни парадоксально, мне представляется, что придётся согласиться, что это недоверчивость. Те, кто говорит, что такова уж моя судьба, просто иронизируют надо мной. И всё же я думаю, что моя недоверчивость необоснованна. Значит, вот-вот эта женщина… о-о, кажется, все уже стали укладываться спать.
Хэйтю прислушался. И обратил внимание, что шум всё ещё лившего дождя сопровождается звуком шагов женщин, расходившихся по своим покоям после императорского приёма.
