О-Рэн стала содержанкой и в начале зимы 1895 года поселилась на улице Ёкоами в районе Хондзё.
Снятый для неё крохотный одноэтажный домик стоял на берегу реки у моста Окураба. Когда она смотрела из сада на реку, на умиротворённый, спокойный пейзаж, совсем не похожий на городской, он не казался ей унылым: там, где сейчас станция Рёгоку, тянулись, заслоняя пасмурное, готовое пролиться дождём небо, густые заросли кустов и деревьев. Но по ночам, если с О-Рэн не было господина, ей становилось порой невыразимо тоскливо.
– Бабушка, кто это кричит?
– Это? Кваква.
Так О-Рэн, когда ей было не по себе, переговаривалась со служанкой, поддерживая в лампе огонь.
Примерно раз в три дня появлялась плотная фигура её господина – Макино в интендантской форме, который заглядывал к ней ещё засветло прямо со службы. Случалось, что он приходил и после захода солнца, уже из дому – он жил напротив моста Умаябаси. У Макино была семья – жена и двое детей, мальчик и девочка.
О-Рэн, которая с недавних пор стала причёсываться как замужняя женщина, собирая волосы в пучок, вечерами сидела у жаровни напротив Макино, по-семейному, и пила с ним сакэ. На разделявшем их чайном столике стояли тарелочки и мисочки с закуской – сухой солёной икрой, солёными потрохами трепанга…
В такие минуты перед О-Рэн нередко проносилась в памяти вся её прошлая жизнь. Вспоминая многочисленную семью, подруг, она ещё острее ощущала свою полную беззащитность в этой чужой, далёкой стране. Иногда её вдруг охватывала жгучая ненависть к разжиревшему Макино.
А Макино в это время с истинным удовольствием маленькими глотками, смакуя, пил сакэ. Он то и дело отпускал шутки, заглядывал при этом в лицо О-Рэн и громко хохотал – такая у него была привычка, когда выпьет.
– Ну, что ты за человек, О-Рэн, даже Токио тебе не по душе.
В ответ О-Рэн лишь улыбалась, следя за тем, чтобы всё было в порядке, чтобы сакэ не остывало.
Ревностный служака, Макино редко оставался ночевать. Как только стрелки часов, лежавших у изголовья, подходили к двенадцати, он сразу же начинал совать свои толстые руки в рукава шерстяной рубахи. О-Рэн в неловкой позе, стоя на коленях, тоскливо наблюдала за судорожными сборами Макино.
– Захвати хаори, – раздавался иногда в дверях нетерпеливый голос Макино, на его лоснящееся лицо падал тусклый свет фонаря.
Каждый раз, проводив Макино, О-Рэн чувствовала, что нервы её напряжены до предела. И в то же время ей бывало грустно оставаться одной.
Когда шёл дождь и дул ветер, кусты и деревья уныло шумели. О-Рэн, спрятав лицо в рукава ночного кимоно, пропахшего сакэ, настороженно прислушивалась к этому шуму. В такие минуты глаза её часто наполнялись слезами. Но вскоре она забывалась тяжёлым сном, сном, похожим на кошмар.
– Что случилось? Откуда у вас эта царапина?
Был тихий дождливый вечер, и О-Рэн, наливая Макино сакэ, вдруг бросила взгляд на его правую щёку. И увидела на этой выбритой до синевы щеке багровую царапину.
– Эта? Жена оцарапала.
Он произнёс это как ни в чём не бывало, ни лицо, ни голос у него не дрогнули – можно было даже подумать, что он шутит.
– Фу, какая противная у вас супруга! С чего это она опять за старое принялась?
– С чего, с чего. Обычная ревность. Она ведь знает, что у меня есть ты, так что лучше не попадайся ей, а то несдобровать. Глотку перегрызёт. Без всяких разговоров, как дикая собака.
О-Рэн захихикала.
– Нечего смеяться. Стоит ей узнать, что я здесь, мигом примчится, ни на что не посмотрит.
Слова Макино прозвучали неожиданно серьёзно.
– Когда это случится, тогда и буду думать, что делать.
– Ну и отчаянная же ты!
– Совсем не отчаянная. Просто люди моей страны… – О-Рэн задумчиво посмотрела на тлеющие в жаровне угли. – Люди моей страны безропотно мирятся с судьбой.
– Ты хочешь сказать, что они не ревнивы? – В глазах Макино промелькнула хитринка.
– Ревнивы. Все до единого ревнивы. Особенно я…
Тут из кухни пришла служанка и принесла рыбу на вертеле, которую они просили зажарить.
Ту ночь Макино провёл у любовницы, чего давно уже не бывало.
Они легли в постель и вдруг услышали, что пошёл мокрый снег. Макино уже давно уснул, а О-Рэн никак не могла уснуть и лежала с широко раскрытыми глазами, стараясь представить себе жену Макино, которую не видела ни разу в жизни. О-Рэн нисколько не жалела её, что было совершенно естественно, и в то же время не испытывала к ней ни ненависти, ни ревности.
Жена Макино вызывала в ней только любопытство. Интересно бы узнать, как происходила эта семейная ссора? О-Рэн самым серьёзным образом думала об этом и поёжилась от шуршания мокрого снега, падавшего на кусты и деревья.
Так пролежала она часа два, а потом заснула…
