– Жив он или умер, установить трудно, но… на встречу не надейтесь.
– Почему?
На упитанном лице предсказателя, завязывавшего парчовый мешочек, появилась ехидная улыбка.
– В жизни всякое бывает, случается и невероятное. Если бы Токио вдруг превратился в лес, – может быть, вам и удалось бы встретиться… Но гадание… гадание предсказывает точно.
О-Рэн заплатила гадателю изрядную сумму денег и, совсем пав духом, вернулась домой.
В тот вечер она задумчиво сидела у жаровни, подперев рукой щёку и слушая, как в чайнике булькает вода. Предсказание гадателя ничем ей не помогло. Наоборот, оно разбило вдребезги хрупкую веру, тайную надежду, которую О-Рэн лелеяла в глубине души… Почти несбыточную, но всё же надежду. Неужели его и в самом деле нет в живых? Что-то в этом роде сказал старик. Ведь улица, на которой она в то время жила, была очень неспокойной. Кто знает, может быть, идя к ней, он нарвался на скандал. А может быть, просто забыл о ней и потому перестал приходить. О-Рэн словно увидела себя со стороны, как она сидит, ощущая на своей напудренной щеке тепло, идущее от жаровни, и поигрывая щипцами для углей.
«Кин, Кин, Кин…» – писала она на золе и снова стирала.
– Кин, Кин, Кин.
О-Рэн всё писала и писала, когда вдруг служанка тихо окликнула её из кухни. Это, собственно, была не кухня, а служившая кухней комната с дощатым полом, расположенная сразу же за сёдзи.
– Что, бабушка?
– Госпожа! Идите сюда, посмотрите. Откуда она взялась, не пойму…
О-Рэн пошла на кухню.
В кухне, наполовину занятой очагом, свет лампы, проникавший сквозь сёдзи, создавал спокойный полумрак. Когда туда вошла О-Рэн, служанка поднимала с пола какого-то маленького белого зверька.
– Кошка?
– Нет, собачонка.
Прижав к груди руки, О-Рэн внимательно рассматривала собаку. Собака, которую держала на руках служанка, поводила светлыми глазами и тихо посапывала.
– Это та самая собака, которая всё утро скулила у помойки… Как она забралась в дом, не пойму.
– А ты и не заметила?
– Нет, хоть и была всё время здесь, чайную посуду мыла… И правду говорят – человеческие глаза ничего не видят.
Служанка приоткрыла сёдзи и уже собралась выбросить собаку в уличную тьму.
– Постой, я тоже хочу подержать её на руках…
– Не нужно. Она вас всю выпачкает.
О-Рэн, не слушая служанку, взяла собаку и прижала к себе. Собака дрожала всем телом. Это напомнило О-Рэн о её прошлом. Когда О-Рэн ещё жила в весёлом доме, она взяла к себе белую собачонку, с которой спала, когда ночью не было гостя.
– Бедненькая… Может, возьмём её?
Служанка удивлённо хлопала глазами.
– А, бабушка? Давай возьмём. Особых хлопот она тебе не доставит.
О-Рэн спустила собаку на пол и, широко улыбаясь, полезла в кухонный шкаф за съестным, чтобы накормить её.
На следующий день собака с красным ошейником уже лежала на циновке.
Служанка, любившая порядок, разумеется, не одобряла этого. Особенно злило её, когда собака выскакивала во двор, а потом следила грязными лапами. Но О-Рэн, скучавшая от безделья, полюбила собаку, как ребёнка. Во время еды собака всегда сидела у обеденного столика. А ночью она неизменно спала, свернувшись клубочком, на рукаве ночного кимоно О-Рэн.
– С тех пор я всё время думала: не к добру это, не к добру. Разве же это дело: горит ночник, а эта белая собака сидит и не отрываясь смотрит в лицо спящей госпожи…
Так примерно через год рассказывала служанка моему приятелю, врачу К.
Невзлюбила собачонку не только служанка. Нахмурил свои густые брови и Макино, увидев лежавшую на циновке собаку.
– Это ещё что такое? Пошла вон!
Макино, одетый, как обычно, в свою интендантскую форму, грубо пнул собаку ногой. Когда он пошёл в гостиную, белая шерсть на спине собаки встала дыбом и она злобно зарычала.
– Меня просто бесит твоя любовь к собакам.
И, подсев к столику, чтобы выпить свою вечернюю чашечку сакэ, Макино, досадливо морщась, всё ещё внимательно рассматривал собаку.
– Ты, по-моему, и раньше держала такую же?
– Да, та была тоже белая.
– Ты говорила, что ни за что не расстанешься с ней, а потом не знала, как от неё избавиться.
О-Рэн, поглаживая лежавшую у неё на коленях собачонку, улыбнулась. Она и сама прекрасно понимала тогда, что путешествовать на пароходе или на поезде с собакой хлопотно. Но теперь, когда она ещё и с мужчиной рассталась, ей становилось невыразимо грустно при мысли, что она уехала в чужую, незнакомую страну, оставив белую собачонку. Поэтому вчера вечером, взяв на руки собаку и прижимаясь к её носу щекой, О-Рэн без конца всхлипывала…
– Та собака хоть была умная, а эта совсем глупая. Во-первых, лицо… То есть морда… Морда совсем обыкновенная.
Макино, уже захмелевший, кажется, забыл о своём недовольстве и бросил собаке ломтик сырой рыбы.
– По-моему, она очень похожа на ту собаку, правда? Только нос другого цвета.
– Только нос? Нет, не только.
– У этой нос чёрный. А у той был коричневый.
Подливая Макино сакэ, О-Рэн вдруг увидела со всей отчётливостью мордочку своей прежней собаки. У той она была вся в бурых подпалинах, всегда мокрая от слюны.
– Хм, может быть, коричневый нос считается у собак признаком красавицы.
