Гости двинулись в большую комнату. Здесь пахло хвоей: стены были убраны скрещенными пихтовыми ветками. Столы ломились от изобилия снеди. Тут и традиционные рыбные пироги, сибирские шаньги, огромный медвежий окорок, жареные таймени, глухари. На больших деревянных блюдах, специально вырезанных для свадьбы, дымились пельмени. Бутылки с вином чередовались с графинами, наполненными самодельными ягодными настойками — брусничной, малиновой, клубничной, смородиновой. Посреди стола красовалась приискательская «вишневка»: в четвертной бутыли со спиртом одиноко плавала неизвестно кем завезенная на прииск темно-красная вишенка. В углу, на отдельном столике, стоял бочонок с пивом и рядом — два берестяных туеса с медовухой.
Гости шумно рассаживались.
На красном месте сидели молодые. Маша была в белом шелковом платье, в черные косички вплетены живые цветы подснежника, смуглое лицо румяно от смущения. Петро, в синем костюме и белой рубашке, держался натянуто. Рядом с невестой сидел ее отец, а дальше — Рудаков, Быкова, Вася. Около Петра сели Наташа, Иван и супруги Степановы.
— Петро! Держись проще! Что ты как будто аршин проглотил? — шепнула Наташа. — У тебя глупый вид.
— Это, Наташенька, от отсутствия жениховского опыта, — так же шепотом ответил он, — В следующий раз буду иметь лучший вид… — И он чуть не вскрикнул: Маша под столом больно ущипнула его.
Иван постучал ножом по графину, устанавливая тишину. Худой и бледный, старик Иптешев, только что оправившийся от болезни, поднял наполненный вином стакан.
— Моя долго-долго живет на свете. Старый время много горя видел. Совсем темна-темна был. Федотка, Марья Советский власть на ноги поставил. Грамоту дала, свет дала, хорошую жизнь дала… Хорошо мой дочка, частливо жить будет. Хороший человек замуж идет. Моя желает им полный дом детка.
На глазах старика блеснули слезы. Ему хотелось очень много сказать и дочери, и сыну, и всем этим людям, таким близким и дорогим. Но слов не находилось.
Выручил его Турбин.
— Выпьем за молодых, за то, чтобы Маша была мать-героиня! — во весь голос крикнул он.
Все поднялись. Зазвенели стаканы, рюмки, бокалы.
— Марья! — позвал успевший где-то выпить и уже захмелевший Захарыч. — Поднеси-ка сама всем по чарочке.
— И когда это ты, батя, успел заправиться? — спросила отца Наташа.
— Бутылочку чайкю я уже испил, дочка! — виновато признался Захарыч.
За столом снова зашумели.
Маша, зардевшись от смущения, неловко взяла поднос и понесла по кругу. Руки ее дрожали, вино расплескивалось.
Гости, делая вид, что не замечают ее смущения, с дружеской улыбкой один за другим брали рюмки. На другой поднос, с которым шла вслед за Машей расфранченная Ксюша, бросали подарки — золотые колечки, серьги, деньги. А подарок брата, шкуру огромного медведя, и на поднос было не уместить. Когда Маша подошла к Виталию Петровичу, тот положил на поднос новенькую сторублевку и ключ.
Маша удивленно взглянула на начальника прииска.
— Эх, ты! Охмелел, паря, видать, путаешь вилку с бутылкой, — сказал Захарыч.
Но Виталий Петрович только усмехнулся:
— Бери, Маша, бери! Это ключ от первого нового жилого дома, который тебе и Петру построил прииск.
Все захлопали в ладоши. Кто-то басовито выкрикнул «Горько!»
— Вон кому мои мастера новый домик у околицы отгрохали! — подал голос Захарыч. — Значит, у молодца не без золотца, а у красной девушки не без серебреца…
— Шабер! Сосед! — позвал Бушуева Степан Кравченко. — Давай выпьем!
— Прошу внимания к оратору! — кричал Вася, вытирая пестрым платком веснушчатую физиономию.
Заложив одну руку за борт черного пиджака, а другую вытянув прямо вперед, он начал:
— Если всем молодоженам будут выдавать новые дома, то я готов… так сказать, осчастливить человечество…
— Но дома выдают только один раз, при первом браке. Не думай, что каждый раз, как ты задумаешься о человечестве, ты будешь получать квартиру, — под общий смех заметил Виталий Петрович.
— Да и кто за тебя, воробья, пойдет? — закричал Федот.
Вася вздохнул, скосив глаза на покрасневшую до слез соседку — маленькую и такую же курносую, как он, молоденькую учительницу.
— Найдутся и такие, что пойдут с охотой, все зависит от Василия Николаевича…
И чистым, звонким голосом Вася пропел, ко всеобщему удовольствию и крайнему замешательству учительницы:
— Не свисти, свистун, учителку в краску вогнал! — возмущался Захарыч.
Подвыпивший Вася, все время бросая взгляды в сторону Быковой, произнес целую речь о пользе жизни семейной, «оседлой», о том, как важно человеку мыслящему иметь верную, тоже «культурно мыслящую» подругу жизни.
— Завидки берут, когда ты трепешься, — смеясь, сказал Иван.
— Мне все завидуют, потому и затирают меня как оратора и мыслителя, — отшучивался Вася.
Старик Иптешев, застенчиво улыбаясь, тихонько покачивал головой, как бы призывая гостей быть свидетелями его счастья.
— Смотри, батька от радости аппетит потерял, — Федот кивнул сестре на тарелку отца. Еда на ней была нетронутой.
