Степанов поднялся к увальному борту, обнаженному смывом. Породы перемешались: синяя глина, серый речник, желтый песок, валуны. Виталий Петрович развернул план, огляделся. Полигон был выработан полностью. Кайлом подбил борт разреза, нагреб в промывной лоток породы и ловко промыл ее. Ковырнув пальцем черный шлих, осевший на дно, Виталий Петрович подцепил две маленькие золотинки и показал их Кравченко.
— Золото есть, Максимыч правильно поступил, что здесь разведку ставит. Передай ему, что выбор одобряю.
— Встречу его, передам. Я тоже прикидываю — должно здесь добро сыпануть, — согласился Кравченко, тяжело переступая по воде болотными, сделанными из сыромятины сапожищами.
— Степан Иванович, а тебе не стыдно? Посмотри, как собрана водоводная магистраль: петергофские фонтаны устроили. — Виталий Петрович показал на крутую гору, по которой от бака к гидромониторам спускались толстые трубы. По всей их длине виднелись белые струйки воды, фонтанировавшие в разные стороны. — На старом полигоне воевали с вами, и на новом месте творите старые художества. Старатель всегда остается копачом, — недовольно сказал Степанов.
— Не сердись, Виталий Петрович, теперь все изменится, по-новому и мы работать будем. Решили наши артельщики и первую съемку золота государственной сделать, зачисляй нас на хозяйские работы.
— Это хорошо! А чем вызвано такое решение? — остановись, спросил начальник прииска и посмотрел на старика.
— Как бы тебе это объяснить?.. Как ушел наш народ на государственную добычу, так на нас, артельщиков, все смотреть стали будто на отщепенцев. Жена меня спрашивает: «А что, детей частников в пионерлагерь посылать будут?» Это она о Лешке волнуется, Понимаешь, «частниками» народ теперь старателей зовет. Не обидно это разве, а? Вот собираемся мы, старатели, где-нибудь на работе — и не глядим друг на друга. И такое у каждого паршивое самочувствие, вроде ты какую-то подлость совершил. А тут еще гидравлики нам народ спас от аварии, и все это, выходит, для кучки «частников». Нехорошо. Народ это понимает, хотя и молчит, ждет, как мы сами поступим. Правда Захарыча — кончать надо блажить, не дожидаясь остановки гидравлик, а то будет поздно.
Виталий Петрович схватил председателя за руку и потащил к старателям, толпящимся у шлюза.
— Вы твердо решили переходить на государственную добычу? — громко спросил Степанов, подходя к ним.
— Вот семьдесят заявлений, — вынимая из кармана большую пачку бумаг, ответил за всех Кравченко.
— Поздравляю вас! — сказал Виталий Петрович.
— Ну вот, как камень с сердца спал! — легко вздохнул Степан Иванович.
— А что мы теперь делать будем? — спросила доводчица, отжигая на железном противне серебряную амальгаму.
— Продолжать работать на гидравликах, — улыбаясь, ответил Степанов. — Старателями вы работали на них полтора-два месяца в году, а теперь будете работать семь.
— С чего так сразу климат переменится? — удивился Кравченко.
— Ваши гидравлики работали только на сезонной, снеговой да дождевой воде…
— Верно! Все люди добрые, глядя на солнце, радовались, а мы, приискатели, плакали да все лето и осень дождя молили, — вставил Степан Иванович.
— Нужно завести на наши гидравлики постоянную воду Кедровки, — продолжал Степанов, — тогда будем работать непрерывно до ноября. Для этого нужно пройти десять километров большого канала. Вручную артель этого не могла сделать, а мы теперь поставим экскаватор.
— Если правда, что одна машина такой канал пройдет, то это прямо… ну, даже не знаю, что и сказать… — От волнения Кравченко не нашел нужных слов. — Верно мы решили: старанке — конец!
— Знамо дело, лучше будет. Смотрите-ка, какое кадило на Медвежьей раздули, любо-дорого смотреть, — согласилась и пожилая доводчица, ссыпая в железную банку взвешенное золото.
Улов оказался добрым: золота сняли в два раза больше, чем рассчитывал Виталий Петрович.
Степанов принял пачку заявлений, распорядился подтащить к забою мониторы и заторопился на прииск. Кравченко запломбировал банку, протянул ее начальнику прииска:
— Возьми, Петрович, от бывших старателей.
— Одному везти ее не положено, принесите сами, — отказался Степанов.
— Возьми, а то когда еще я доберусь до дому. Ты много наказал переделать здесь, зря людей держать придется, — просил Кравченко.
— Хорошо, положи банку в переметную суму, — прощаясь, согласился Степанов.
Кравченко проводил начальника до березы, спрятал тяжелую банку в кожаную суму седла и перетянул ее ремнями.
Степанов вскочил в седло, хлестнул коня и повернул к поселку.
Смеркалось. Чтобы засветло перебрести разбухшую от воды Кедровку, Степанов решил не спускаться к мелкому броду, каким ехал сюда, и этим сократить путь на пять километров. Подъехав к реке, он осмотрелся. Знакомые деревья на треть были затоплены водой. Что делать? Возвращаться к броду или рискнуть переплыть на коне бурную реку?
