— Договоримся так: на тротуары лес возьмите с жилплощадки. Захарычу действительно нужно транспортом помочь. А ты бери из горного цеха, ничего не поделаешь, придется выручать, — решил Рудаков.
— Вот и хорошо, а то ведь завтра и на озеленение улиц тоже нужны будут кони, подвозить саженцы.
— Чудно! — рассмеялся Турбин. — В тайге — и озеленение. Когда строимся, без жалости вырубаем старые деревья, а потом, как ребятишки, радуемся на каждый кустик: вот, дескать, посадили!
— У меня к вам, Сергей Иванович, еще дело есть, наше горняцкое. — Иван вытащил из кармана записную книжку. — Два цикла в сутки мы даем, а вчера на бригадном собрании подсчитали — можно и три давать…
— За чем же дело? — встрепенулся Рудаков.
— Бурильщику нужно работать хотя бы на двух молотках. На Новом в очистных забоях даже на четырех работают. Быкова велела передать, чтобы скорее нам буровую каретку дали.
Рудаков покачал головой.
— Ну и начальница у вас! Сама пристает, вас направляет. — Он сделал пометку в настольном блокноте.
Вошел кучер Яков с каким-то документом и попросил его срочно подписать, потом появилась старуха с клюкой и завела разговор о водопроводе. Пихтачев понял, что поговорить ему с Рудаковым сейчас не удастся, и решил уйти…
На берегу Кедровки, у подножия мрачной горы Медвежьей, Пихтачев невольно остановился.
Здание обогатительной фабрики уже поднялось над ощетинившимися пихтами, кедрами и краснело железной крышей. В стеклах его больших окон, как в зеркалах, огненно отражались лучи заходящего солнца.
— Ого! — удивился Павел Алексеевич. — Рванули плотнички-работнички.
Две недели назад он видел здесь только сруб и на нем стропила. Теперь площадка фабрики словно ожила: повсюду суетились, куда-то спешили люди, постукивали топоры, равномерно шумела пилорама, скрипел металлический трос подъемной лебедки.
В весеннем воздухе далеко разносились громкие голоса. С высокой эстакады бункера Михайла кричал вниз лебедчику:
— Давай длинную балку! Слышишь, Пашка?
Пашка только передвинул шапку со лба на затылок.
— А где я тебе ее возьму? Она еще в тайге ветками машет. Получай пока доски. Да не сердись, за балками тоже уехали. Понял?
— Понял-то понял, а только заработаем мало. Хоть сам иди за ней в тайгу.
Пашка перевел на лебедке рычаг, и трос, с визгом наматываясь на барабан, легко потащил на высоту трехэтажного дома десятка полтора толстых досок.
— Красота! — крикнул Пихтачев. — Рычаг нажал — и к небесам…
Он помахал плотникам рукой и спустился с пригорка.
Пихтачев нашел Захарыча около электрической пилорамы. Старик отбирал для эстакады стойки.
— Здорово те, — приветствовал Пихтачев старика.
— Здорово-ка.
Глаза Захарыча азартно горели, он с жадностью ощупывал каждую стойку.
Пихтачев с любопытством смотрел, как огромное кедровое бревно, лежащее на рельсовой каретке, проходя через станок пилорамы, на глазах превращается в брусья, доски, горбыли. Шесть пил быстро двигались вверх и вниз, легко расправляясь с вековыми гигантами.
— Чудо-машина! Двадцать пильщиков заменила! — хвастался Захарыч. — Смотри, что отгрохали! — Старик показал рукой на фабрику.
— Балок не хватает, — сообщил ему Пихтачев.
— Аврал у нас, что я могу поделать! Глотают их, как Михайла пельмени, — отшутился старик.
Узнав, что Пихтачев пришел проверять обязательства строителей, Захарыч отрезал:
— Двести процентов с гаком, паря, дадим сегодня!
— Этак вы, пожалуй, и горняков догоните! — нарочно пустил шпильку Павел Алексеевич.
— Прямо-то, как же! — распетушился старик. — Ты не ослеп, часом? Да мы их давно на полном вперед обошли!
— Рано расхвастался, Захарыч! — урезонил Пихтачев. — Кто победит — время покажет. Лучше расскажи, как дела.
— А так! — Захарыч поднял короткое бревно и легко откинул его в сторону. — Прошлый месяц нас побили землекопы, а с этой машиной теперь мы всех побьем.
Захарыч сложил в трубочку ладони и закричал:
— Народ! Слухай сюда! Утискались за день, ужинать пора. Заодно ревизора послушаем.
Плотники уселись на свежеоструганные доски, чуть поодаль от большого котла, висевшего над костром.
Старуха стряпка, по-приисковому мамка, разложила по тарелкам ломти черного хлеба, зеленые пучки едкой черемши — «таежного лимона», как звал его Захарыч. Поставила на широкий стол миски с дымящимися щами и, достав из котла жирный кусок мяса, стала резать его на части.
— Ково, паря, делать будем? — хитро улыбаясь, спросил Захарыч Пихтачева и притащил откуда-то полуведерный бидон. Осторожно, чтобы не пролить ни капли на землю, он разлил по кружкам квас.
Люди подсели к столу. Некоторое время в тишине слышался только стук ложек о деревянные миски. С обычной торопливостью ел Михайла.
Последнее время он жил под постоянным страхом разоблачения. Каждый день, приходя на работу, ждал вызова в контору: ведь Краснов давно грозился выдать его. Но проходили дня, его не трогали, и мучительная неизвестность была хуже кары.
Лицо Михайлы было болезненно-сосредоточенным, он ел молча, не отвечая на шутки плотников.
— Михайла ест один раз в день — с утра до вечера.
— Нет, он ест часто, но много.
— Похудел даже на одну слезинку…
