Было по-летнему тепло, и Пихтачеву захотелось напиться из родника, что был тут поблизости. Пройдя несколько шагов, свернул с тропинки к знакомому бочажку. Из-под огромного замшелого валуна вырывался и бежал, тихо урча, горячий ручеек. На седом мху валуна сидел, посвистывая, полосатый бурундучок. Пихтачев слегка подсвистнул. Бурундучок повел по сторонам усатой мордочкой и, помедлив, ответил. Павел Алексеевич вновь ласково свистнул, и зверек короткими перебежками стал приближаться на призывную песню. Пихтачев близко приманил доверчивого зверька и, вложив два пальца в рот, оглушил его лихим, пронзительным свистом.
— В другой раз уши не развешивай, живо в петле будешь, — засмеялся он вслед перепуганному зверьку.
Пихтачев вынул нож, срезал узкую полоску бересты с молодой березы и свернул полоску воронкой. Потом обломил ветку, надрезал вдоль и защемил ею борта берестяного конуса. Сосуд был готов. Павел Алексеевич с жадностью напился родниковой воды, смахнул с куртки капли и… остолбенел от изумления: перед ним в грязи, на которой виднелись отпечатки конских подков, лежала знакомая железная банка.
Пихтачев нагнулся. Банка была тяжелая, под пломбой. В голову ударила кровь, ему на мгновение стало нехорошо. Увесистым камнем банка оттянула карман, а сердце его забилось так часто, что он даже задохнулся.
Пихтачев сорвался с места и побежал в глубь леса, придерживая рукой карман с больно бьющей по ноге банкой. Забравшись в темную чащу, он сорвал свинцовую пломбу и вытащил тяжелый мешочек.
«Я нашел, оно мое! Пока я день и ночь пластался на артельных работах, все наши старички после смены старались на себя, у каждого в кубышке отложилось. А у меня — вошь на аркане».
Пихтачев схватил суковатую палку, несколькими ударами изуродовал железную банку и огляделся, куда бы ее спрятать. В старом кедре чернело дупло. Здесь ей и место. Банка глухо звякнула о дно.
Пихтачев тяжело опустился на влажную валежину и закрыл глаза руками. «…Что же будет со Степановым? А он думал, что будет со мной? За человека меня не считал, грозился голову снять. А Рудаков что скажет?.. Как быть?..»
Разгрузка барж шла медленно, тяжеловесные механизмы выгружались с большими трудностями, и Сергей Иванович двое суток не уходил с берега. Наконец, караван во главе с буксирным пароходиком отчалил от Южного, простившись с жителями поселка протяжным гудком.
Пришла телеграмма из главка, в которой требовали ускорить строительство жилых домов, и Рудаков днем находился на жилплощадке, а вечером — в горном цехе и только к ночи забегал в контору — посмотреть новую почту. Но сегодня он ушел от горняков пораньше и направился навестить Степанова.
Кризис прошел, Виталию Петровичу стало лучше. Как только к нему вернулось сознание, первым его вопросом было, нашли ли золото. Лидия Андреевна ответила, что нашли. Это же подтвердил по ее просьбе и Сергей Иванович. Степанов успокоился, стал выздоравливать. Теперь он настойчиво допытывался подробностей находки, и Рудаков не знал, что отвечать, он не умел выдумывать. Предстояло тяжелое объяснение: нужно было подготовить Виталия Петровича к встрече со следователем, который должен был зайти к нему.
Степанов лежал на широкой кушетке в своем кабинете и украдкой от жены читал книгу. Мягкий свет настольной лампы освещал просторный письменный стол, массивное резное кресло, стеклянный книжный шкаф, ковер на стене с перекрещенными на нем двуствольными ружьями и медвежью шкуру на полу.
Виталий Петрович похудел, глаза впали и неестественно блестели, нос заострился, а ранее смуглая, обветренная кожа лица стала белой, почти прозрачной. За время болезни он отпустил бороду и усы, очень старившие его.
— Опять, Виталий, читаешь? Ты как ребенок, за тобой смотри и смотри, — отбирая у него английский словарь, возмутилась вошедшая Лидия Андреевна.
Виталий Петрович улыбнулся:
— Не сердись, Лидочка, мне сегодня совсем хорошо. Когда-то надо готовиться… К тому же болеть очень скучно, а вы с Сергеем ввели для меня уж очень строгий режим.
— Профессор запретил чтение, а тем более — занятия языком. А о строгости режима тебе лучше молчать, — присаживаясь на кушетку, сказала жена.
— Сергей не появляется уже третий день. Хорош друг, ничего не скажешь! — буркнул себе под нос Виталий Петрович.
— Ты знаешь, я никогда не вмешиваюсь в твои служебные дела, но в твою ссору с Рудаковым я не могу не вмешаться, — сказала Лидия Андреевна. — Я считаю, что ты неправ.
Три дня назад Степанов попытался по телефону отдавать распоряжения, но Рудаков, узнав об этом, запретил ему вмешиваться в дела прииска, пригрозив отключить телефон. Виталий Петрович разнервничался и разругался с Рудаковым.
— Я немного погорячился и нагрубил ему за то, что он так легко вычеркнул меня из жизни Южного, — приподнимаясь на локте, говорил Виталий Петрович. — Жизнь Южного — это моя жизнь, и я должен знать о нем все и всегда, даже когда болен!
