Бодрствовал и Борис Робертович. В деле Степанова он рисковал всем. Обвинив Степанова в краже золота в заявлении на имя областного прокурора, он считал, что отведет от себя возможные подозрения по красновскому делу, которое его очень беспокоило. Он был убежден в честности Степанова, а поэтому стремился всеми способами сделать его виновным. Опасаясь, что Степанов решится поехать сам в обком и этим разрушить его планы, он добровольно взял на себя обязанность караульного и остаток ночи наблюдал за степановским домом.
Не спал в эту ночь и Захарыч. Выйдя от Степановых, он решил спешно помочь Виталию Петровичу. Прикинув в уме, у кого может быть припрятанное золотишко, он поднял с постели старшего Кравченко, дядю Кузю, кучера Якова и Михайлу и наказал им сразу же идти к нему в баню. Захарыч не хотел будить Наташу и посвящать ее в свою тайну.
Сонные гости появились очень быстро, не понимая, зачем разбудили их среди ночи. В бане было темно и сыро, пахло пареным веником и дымом. Водрузив на мокрый полог мигающую «летучую мышь», хозяин накинул на двери крючок и открыл необычное совещание.
Под большим секретом рассказал Захарыч про обыск у Степанова, про слова следователя, что утром он завершит дело.
— Понятно ли вам про это, други мои? — спросил взволнованный Захарыч.
— Понятно, заарестуют его, — мрачно ответил дядя Кузя.
— Выручать скорее надо, — пробасил Степан Иванович; от такого разговора у него прошла вся сонливость.
Яков и Михайла выжидающе молчали.
— Вы — старики, потому знаете прежнюю цену золоту. Велика была его сила, и баловало оно, и губило оно. Нынче у нас человек дороже золота стал, а вот Степанов гибнет из-за него — страшнее жизни потерю несет, доверие ни за что теряет, — тихо, почти шепотом говорил Захарыч, с беспокойством поглядывая в маленькое банное оконце, — оно начинало синеть. — Балакать больше нет время, несите припрятанное про черный день. Вот мой пай, — закончил Захарыч, выставляя на банный полок аптекарский пузырек с золотым песком.
Пузырек произвел на присутствующих сильное впечатление. Кравченко молча поднялся и, согнувшись, направился к двери, за ним так же молча заковылял дядя Кузя. Яков, пробурчав, что у него отродясь столько золота не было, все же пообещал принести малость. Один Михайла помялся, хотел было что-то сказать, но, взглянув на отрешенное лицо Захарыча, промолчал. Хозяин забрал фонарь, и все вышли в предбанник.
Расходились поодиночке, договорившись о встрече через час. На улице начинало светать, из поредевшей темноты проступали неясные очертания дворовых построек, деревьев, изгороди. Теплый весенний дождь шумно барабанил по тесовой крыше бани.
Последним вышел Михайла и огородами направился к своей усадьбе; за ним, не отступая, шел Захарыч. Дойдя до своего огорода, Михайла остановился.
— Дальше, Захарыч, не ходи, при тебе рыть не буду.
— Пентюх! Я пособлю тебе лучше, чем следователь. — И Захарыч первый перелез через Михайлову изгородь.
Михайла смачно выругался, обозвал Захарыча бандюгой и кровопийцей и поплелся к стайке. Взял лопату, отмерил от угла коровника в сторону радиомачты тридцать две ступни и стал копать. На глубине четырех лопатных штыков наткнулся на валун. Захарыч посветил фонарем, Михайла нагнулся в яму и, подрыв левый бок серого камня, вскоре вытащил глиняную кринку с отбитым горлом, замотанную грязной тряпкой.
Ранним утром весь поселок уже знал о ночном обыске у Степанова, о предстоящем аресте, и против его дома толпились любопытные. Накрапывал дождь, но люди не расходились, ждали.
Ничего не ведал о случившемся один Пихтачев. Скрыв найденное золото, он потерял спокойствие и запил. И в это утро, еще хмельной, подошел он нетвердой походкой к сидевшим на бревнах людям и, узнав Гаврилу Иптешева, полез к нему целоваться.
— Вот беда, казенка заперта, выпили бы, — горевал Пихтачев и попросил покурить у Гаврилы.
— У кого какая беда! — вздохнула Ильинична, отвертываясь от Пихтачева.
— Начальник наш пропал, тюрьму едит, — объяснил Гаврила хмельному Пихтачеву.
— А он что? — бормотал Пихтачев, присаживаясь на мокрое бревно.
Ему объяснили. Он судорожно схватился обеими руками за бревно, бессмысленно вытаращил пьяные глаза, силясь понять смысл сказанного.
— Ты, Ильинишна, того… рехнулась? Не брал Степанов никакого золота. Он коммунист! Понятно тебе это, фефела? — закричал Пихтачев, с трудом поднимаясь с бревна.
— Да оно и коммунисты разные бывают… Вот ты, к примеру, — язвила Ильинична.
Пихтачев вздрогнул, побледнел.
— Я?! Что я? — тыча себя в грудь пальцем, спросил он упавшим голосом.
— С утра нализался, на работу сколько дней не выходишь! — наседала Ильинична.
— Это другое дело, грешен. А там золото…
— То-то и оно-то, за него перед законом ответ один, хоть ты коммунист, хоть нет.
Пихтачев, наконец, понял, что́ ожидает начальника прииска…
