— Дорого, — хмурясь, неохотно признал гном, через долгую паузу. — И основная цена здесь не за стекла, а за твою идею. Я могу заплатить только тысячу золотых, это все, что мне пока удалось накопить.
— Договорились, Жак. Я продаю тебе немагический артефакт, созданный мной, за эту сумму.
Обрадовавшись и засуетившись, гном уточнил:
— Хочешь получить наличными или переписать деньги с моего вклада на твой, в гномьем банке?
— Лучше оформить сделку в банке, — ответила я.
— Ну, тогда пошли прямо сейчас? — с надеждой предложил гном, видимо опасаясь, что я передумаю.
— Хорошо, — согласилась я. — Сейчас, все аккуратно сложим, и можешь забирать, — и, сворачивая буквенное полотно, задумалась, чем бы мне еще заняться в ближайшее время, уже потеряв всякий интерес к своему готовому изделию.
Но, как показала жизнь, беременность странно повлияла на меня. Я, в этот период, как будто поглупела и обленилась. Никаких идей, да и желания для создания новых артефактов не возникло. По мере роста живота, из-за смещения центра тяжести, появилась какая-то неуклюжесть, вынудившая меня сначала отказаться от уроков танца, затем, от физических тренировок, а потом, и от бегунков. Сергонэль купил мне тихого, неспешного, послушного, степного ездового ящера и фаэтон, на котором я и ездила по городу.
Сначала совершенно не готовая к материнству, я постепенно все больше и больше привыкала к этой мысли, и к концу беременности как-то незаметно прониклась любовью к своему, еще не рожденному, ребенку, и чувством ответственности за него. Эти новые глубокие чувства наполняли меня ощущением важности происходящего, свершения главного предназначения. И вытеснили, куда-то на задворки сознания, все переживания связанные с Кирсатэлем и мужской неверностью. Тем более, что Сергонэль ни разу не дал мне повода усомниться в своей любви и верности. Его внимание, опека, страстная привязанность ко мне и желание контролировать каждый мой шаг, даже казались мне утомительно чрезмерными, но я надеялась, что с рождением ребенка он перестанет так надо мной трястись, разделив свою заботу между двоими, мной и сыном.
Ни что не длится вечно. Хотя к концу беременности я уже начала сомневаться в этом. Казалось, что я чуть ли не всю свою жизнь беременна, неуклюжа, пассивна. Несмотря на то, что в целом все со мной было нормально, это подтверждали и Целитель, и Александрэль, но я чувствовала себя физически уставшей, и вместо страха перед родами хотела очень, чтобы они, наконец, случились.
Это незабываемое для любой женщины событие, все-таки, произошло. Благодаря помощи Целителя и все державшего под своим контролем Александрэля, роды прошли благополучно. Правда, переживавший за меня Сергонэль, так искусал свои пальцы, что потом тоже нуждался в помощи Целителя.
Нашего зеленоглазого сыночка мы назвали Янисорэлем.
Пышным цветом расцветшие собственнические чувства Сергонэля и его запредельную ревность в отношении меня и ребенка, постепенно, шаг за шагом, мне удалось, где хитростью, где уговорами, где мелким шантажом и намеренными капризами, в какой-то степени преодолеть. И добиться от него согласия чаще бывать в доме моих родителей. Даже, на некоторое время, оставлять Янисорэля с Эли. Сама же, тем временем, я отправлялась за покупками, или на работу в контору, чтобы привести в порядок финансовые документы, или посещала вновь возобновленные уроки танца.
— Ты знаешь, что Кирсатэль собирается уйти в Орочью Степь? — спросил меня Михас на одном из занятий, вдруг подняв запретную тему о Кирсатэле.
— Как уйти? Зачем? Надолго? — почувствовала я ненужное и давно забытое волнение.
— Новый Владыка орков, твой родственник, Эракус, ищет в свое ближайшее окружение Целителя. И хоть обещана большая плата, никто из эльфов не соглашается надолго отправиться в Степь.
— А Кирсатэль согласился? Но, почему?
— Мне он объяснил, что ненавидит себя за все случившиеся между вами. Что это ему послужит наказанием — и Степь, и орки, и невозможность тебя видеть. Говорит, что останется там, если не навсегда, то на долгие годы, — с неподдельной грустью объяснил Михас.
— Ох, Михас, мало того, что там условия жизни для эльфов неподходящие, так это же и очень опасно. Мы-то с тобой видели, какие эти орки дикие и агрессивные, — испугалась я за Кирсатэля.
— Он любит тебя, и эта любовь совсем свела его с ума. По-моему, он просто жить не хочет. Поэтому опасность его и влечет — с раздражением вздохнул Михас.
— Михас, что же делать? Я не хочу, чтобы он страдал, а тем более загубил свою жизнь! Ты можешь ему передать, что я больше не обижаюсь на него? Теперь, повзрослев, я считаю, что он должен простить себя. И простить меня, за излишнюю категоричность и не желание с ним разговаривать и общаться. Ему надо постараться все забыть, найти себе подходящую женщину, и стать счастливым.
