– Трудно сказать, дорогая. Хотя, когда вернется твоя сестра, тебе, скорее всего, позволят уехать к матери.
– А королева назовет Кэтрин наследницей?
– Надеюсь, нет, Мэри, – отвечает Левина, чтобы успокоить девочку.
Правда в том, что этого никто не знает; можно лишь надеяться, что Кэтрин спасет лежащая на ней тень отца-изменника.
Снова наступает молчание; только у Левины никак не получается полностью уйти в работу. Что-то не клеится. Идея композиции у нее есть, однако пропорции выглядят неверно, и никак не удается передать выражение. Что это за выражение? Оно у Мэри не только в глазах – и в плотно сжатых губах, и в подбородке, и в позе; но Левина не может ни назвать его, ни воспроизвести. Она со вздохом откладывает уголь и берет новый лист бумаги.
– Ты часто рисовала королеву? – спрашивает Мэри.
– Раз или два.
– Ты рисуешь ее такой, как есть, или… такой, какой она хочет быть?
– Я бы сказала, суть стараюсь передать верно. Если начну изображать в точности такой, как есть – слабой, изможденной… – Левина не договаривает; тяжело признавать, что изображать королеву правдиво она попросту боится.
Снова молчание. Мэри о чем-то глубоко задумалась: кажется, можно разглядеть, как в голове у нее вертятся крохотные шестеренки. Но вот внутренняя работа окончена – лицо девочки озаряет какая-то новая мысль:
– Знаешь, я хотела бы, чтобы меня ты нарисовала такой, как есть. Горбатой, уродливой. Ничего не скрывая. Ведь, если начать приукрашивать, это буду уже не я.
– Ты уверена? – спрашивает Левина. Кажется, она поняла, почему портрет не удается; бессознательно она старается смягчить и затушевать безобразие Мэри.
– Абсолютно! – отвечает девочка решительно, со сверкающими глазами. – Могу даже снять верхнее платье, чтобы ты лучше меня разглядела.
Она расстегивает крючки на платье, сбрасывает его с плеч, затем расшнуровывает жесткий корсаж, развязывает и отстегивает ленты, удерживающие на месте рукава, – и вот вся одежда лежит у ее ног, а она стоит перед Левиной в одной белой льняной сорочке. Но и этого мало: из-под сорочки Мэри извлекает что-то вроде корсета и швыряет в угол.
Забыв обо всем – даже о содержимом своей кожаной сумки – Левина хватает уголь, и он словно оживает в ее пальцах.
– Ты совершенна… просто совершенна… – бормочет она себе под нос, торопливо зарисовывая то, что ей открылось.
– Никто еще не называл меня совершенством.
В голосе – ни капли жалости к себе; или же Мэри отлично научилась ее скрывать. Левина рисует искривленное тело, отмечая легкими штрихами, как именно изогнут под сорочкой позвоночник, как крепятся к нему плечи. Ей вспоминается настенная роспись «Изгнание из Рая» в церкви, куда ходила вся семья Левины. Она постоянно обращала внимание на груди Евы: торчащие твердые шары, так непохожие на мягкую, обвисшую грудь ее матери. Теперь, вспоминая об этом, Левина понимает: тот давно забытый художник, видимо, священник или монах, скорее всего, просто никогда не видел женщин без одежды. Интересно было бы зарисовать Мэри совсем нагой! Она улыбается подобной мысли; но почему бы и нет? Мэри уже преступила границы приличия; и она знает, что эти рисунки никто никогда не увидит.
– Сюда, Мэри, – говорит Левина, подходя к огромному камину. – Встань вот так, во весь рост, чтобы я разглядела, какая ты на самом деле.
Мэри пересекает комнату, но по дороге останавливается, чтобы взглянуть на стопку рисунков.
– О, Ви́на!
Левина оглядывается, обеспокоенная тем, что Мэри увидела там что-то пугающее; однако та полностью увлечена рисунками. Перебирает их, разглядывает, по очереди поворачивая к свету, чтобы лучше видеть. Наконец подходит к камину.
– Вот так?
Мэри опирается одной рукой о каменную кладку, обернувшись через плечо, свободной рукой развязывает завязки у горла – и сорочка сползает к ногам, обнажая плечи и спину. На теле глубокие красные вмятины, словно ее били кнутом: эти следы оставляет корсет.
– Да! – отвечает Левина, охваченная непонятным волнением. – Вот так у нас получится!
Роется в своих вещах в поисках бутылочки чернил, находит, раскладывает кисти, разворачивает лист пергамента, от которого еще пахнет кожей. Прикалывает к мольберту, с трепетом воображает первые линии, которые нанесет на его девственную поверхность.
– Знаешь, мне никогда не давали зеркало. Чтобы я не знала правды о себе. – Помолчав, Мэри добавляет: – Я не обижаюсь. Они хотят как лучше, но…
– Ты про своих родителей и сестер?
Мэри кивает.
– Они всегда старались защитить меня от реальности. – Она задумывается ненадолго, а потом продолжает: – А я ведь взрослею – и чувствую то же, что и все девушки. Иногда смотрю на какого-нибудь юношу и думаю: что, если бы… В доме у
Левина молчит, старается даже не дышать, опасаясь спугнуть откровенность Мэри.
– Я сейчас читаю «Пир» Платона. Ты читала?
– Не приходилось, – не без смущения отвечает Левина. Эта девочка читает Платона! А она, дожив почти до сорока лет, так и не открывала античных классиков.
