– Это диалог о любви. Там есть такая мысль: когда-то, в своем истинном состоянии, люди были похожи на колеса: у каждого по две головы, четыре руки, четыре ноги, и вместе получалось колесо, катившееся по земле. Потом все расщепились надвое – и теперь каждый из нас бродит по свету и ищет свою вторую половину. Глупо, конечно, но немного похоже на историю грехопадения, как ты считаешь?
Левина с улыбкой кивает; а в следующий миг вздрагивает от того, с какой силой звучит следующий вопрос Мэри:
– Как ты думаешь, где-нибудь на свете есть моя половина? Половинка кривого колеса?
Левина тронута до глубины души, однако не знает, что ответить. Пустые слова утешения здесь не помогут. Она молчит – а Мэри продолжает:
– Все думают, что я, как святая, несу свой крест. Хотя это неправда. Иногда ненавижу Господа за то, какой Он меня сотворил.
– Мэри, у тебя есть право сердиться, даже на Бога, – наконец находит ответ Левина. – Но, поверь, ты стоишь тысячи обычных хорошеньких девушек.
– Я не знаю, что значит быть обычной хорошенькой девушкой! И не узнаю никогда. Только не говори, – добавляет она, предостерегающе выставив вперед ладонь, – не говори, что я прекрасна душой!
– Утешать тебя банальностями? Не бойся, не стану.
– Знаю. – Голос ее смягчается. – Ты единственная, с кем я могу быть самой собой.
– Ты будешь самой собой
Наступает глубокое молчание; Левина погружается в работу, сама завороженная тем, что проступает на пергаменте под ее мазками. Теперь она понимает, какое же выражение в лице и движениях Мэри не давало ей покоя. Не просто стоическая маска: это гнев и страсть, но скрытые за семью замками, почти неразличимые. Она работает долго, уделяя внимание каждой мелочи: то поднимает кисть на высоту плеча и мысленно прикидывает расстояния, то покрывает пергамент крохотными, почти незаметными штрихами, то вглядывается в свою натуру, замечая то, что не увидела с первого взгляда, стараясь точнее воспроизвести и сопряжение частей тела, и пустое пространство между ними.
Через некоторое время Мэри говорит:
– Спасибо тебе, Ви́на, за… за то, что ты делаешь. – Помолчав, она вдруг улыбается. – Правда – это ведь самое главное. Как тебе кажется?
– Если нет правды – все бессмысленно.
Сейчас Левина живо вспоминает тело карлика, которое зарисовывала в покойницкой в Брюгге. Повинуясь наставлениям отца, снова и снова пыталась воспроизвести странные пропорции, пока отец, удовлетворенный, не сказал, что она усвоила урок: реальность не всегда такова, какой мы ее видим. «А ведь этот урок, – думает Левина, – я усваиваю до сих пор».
Она смотрит на Мэри новыми глазами: неровная линия плеч; большие серьезные глаза, на дне которых прячется гнев; руки хрупкие, как бабочки; оттенок темно-каштановых волос, так напоминающий ее погибшую сестру… Мэри, Фрэнсис, Джейн – все похожи друг на друга, в отличие от Кэтрин: та пошла в отца.
Но Левина не позволяет своим мыслям блуждать и снова возвращает их к тому, что видит перед собой: как предзакатный свет ложится на лицо Мэри, подчеркивая ее черты, какими размытыми кажутся в тени очертания тела. Завороженная тем, что видит, Левина работает словно в трансе – металлическое звяканье кисти, опускаемой в чернильницу, нетерпеливый стук сердца; теперь, найдя нужную композицию, она и не замечает, что день идет на убыль. Наконец отступает на шаг, чтобы взглянуть на результат. Берет самую тонкую беличью кисть, подправляет детали: линию волос, шов на сорочке, маленькие аккуратные овалы ногтей.
– Если когда-нибудь стану великой художницей, – говорит она, – этим я буду обязана тебе, Мэри.
– Кто бы мог подумать, – отвечает та с невеселым смешком, – что и такому недоростку найдется место в искусстве!
– Недоросток? – повторяет Левина. – Жестокое слово.
– Но это правда.
Их прерывает звон колокола, зовущего к мессе. Обе женщины реагируют, не задумываясь. Левина снимает фартук и берется за чепец, затягивает завязки под подбородком, затем накрывает мольберт покрывалом, стараясь не смазать чернила. Обернувшись к Мэри, она, к своему ужасу, видит, что та достала из ее кожаной сумки бумажный сверток.
– Что ты так старательно прячешь? – Мэри разворачивает рисунки, пробегает взглядом – и краска сходит с ее лица. – Зачем это тебе? Ты рискуешь жизнью!
В тот же момент скрипят несмазанные петли; входная дверь слегка приоткрывается.
– Есть кто? – спрашивает мужской голос.
– Что вам нужно? – откликается Мэри.
– Миледи, нам приказано обыскать ваши покои.
Женщина и девочка тревожно переглядываются. Левина сглатывает.
– Не входите! – громко и твердо говорит Мэри. – Я не одета. – А сама стремительно прячет бумаги у себя на груди, под сорочкой, поверх них надевает и затягивает корсет.
Левина молча, отчаянно мотает головой. Но Мэри, глядя ей в глаза, решительно кивает и говорит громко:
– Мистрис Теерлинк, будьте так любезны, подайте мне платье и корсаж.
Левина подчиняется – и помогает ей облачиться, спрятав бумаги под несколькими слоями одежды.
