Джуно и ее брат улыбаются; я стараюсь не встречаться с ними взглядами, опасаясь, что не выдержу и рассмеюсь.
– Простите ли вы меня, миледи? – произносит Джон Тонк. – Вы так похожи на Сеймуров, что обмануться нетрудно.
Когда он говорит, у него трясутся щеки; но выражение такое пристыженное, что я проникаюсь к нему симпатией.
– Вы прощены, – говорю я. – Для меня это комплимент.
– Ладно-ладно, вставай, – добавляет Хертфорд. – В подобных церемониях здесь нужды нет, верно, леди Кэтрин?
Бедняга Тонк совсем не знает, куда деваться, так что говорю: «Я тронута», – улыбаюсь и меняю тему.
– А мы здесь играли в примеро.
– В примеро? – удивляется Хертфорд. – И кто выигрывает?
– Как обычно, Китти, – отвечает Джуно.
– Так у вас, леди Кэтрин, талант к картам?
– Не назвала бы это талантом, – произношу я, скромно опустив глаза.
Я почти не смотрю Неду в лицо, однако от меня не укрылось, что мое небесно-голубое платье и румяна на щеках сделали свое дело. Все как я хотела: Хертфорд с меня глаз не сводит!
– Долго ли вы ехали, мистер Тонк? – спрашиваю я, поворачиваясь к его другу (и давая Хертфорду возможность полюбоваться моим профилем).
– Путешествие было не из легких, – отвечает он. – Но приятное общество, ожидавшее нас в конце пути, вознаградило за все!
На этот комплимент я не отвечаю.
– Может быть, сыграем? – говорю вместо этого, встряхивая колодой карт. – В примеро чем больше игроков за столом, тем лучше.
Мы пододвигаем к столу два табурета и играем несколько партий в четыре руки; потом Тонк говорит, что ему надо сходить проведать кобылу, а Джуно объявляет, что устала и хочет прилечь. Сдается мне, они решили оставить нас с Хертфордом вдвоем – точнее, относительно вдвоем; Джуно совсем рядом, на приватной половине спальни, отделенной только портьерами.
Хертфорд пододвигает свой табурет ближе ко мне – пожалуй, ближе, чем дозволяют приличия. Я тасую карты и собираю со стола жемчуг: полностью поглощена этим занятием, на него и не смотрю.
– Матушка предупредила меня держаться от вас подальше, – произносит он негромко. – Говорит, что от вас одни неприятности. Что знакомство с вашей семьей может принести беду.
– Вот как? – удивляюсь я, отодвинувшись от него подальше. Стараюсь отвечать спокойно, но внутри все кипит. Как смеет герцогиня говорить такое о моей семье?
– А я ей ответил, что посмотрю на вас и сам составлю свое мнение.
– И каково же ваше мнение? – Я поворачиваюсь к нему, прямо, без тени улыбки, смотрю в глаза. Удерживаюсь от вопроса, что еще наговорила ему герцогиня. – Не думаете, что к совету матушки стоит отнестись серьезно? – Стараюсь говорить беззаботно, не показывать, как колотится сердце. Перед глазами стоят только его губы, совершенные губы в форме лука. Что я почувствую, если они прижмутся к моим губам?
– При всем уважении к матушке и ее советам… – говорит он, наклоняясь ко мне так, словно хочет взять за руку.
Под ногтями у него осталось немного грязи; от подобного несовершенства меня охватывает неизъяснимая нежность. Однако я не отвечаю на его жест; вместо этого встаю и подхожу к окну. Начался дождь; по стеклу бегут одна за другой крупные капли. Слышу за спиной его шаги, но не оборачиваюсь.
– Кто сказал, что неприятности – это всегда плохо?
Своими словами он меня покоряет; так могла бы сказать и я.
– Кто вы, чтобы судить, что плохо, а что нет? – отвечаю, не оборачиваясь.
– Туше! – В отражении в оконном стекле вижу, как он делает шутливый жест – ребром ладони по горлу – и подходит на шаг ближе. – Верно ли я слышал, что вы были… что вы возлюбленная Гарри Герберта? – спрашивает он вполголоса.
Теперь от него пахнет мылом; однако я вспоминаю брызги грязи, запах лошади и пота. Хочется податься к нему, позволить себя обнять – но вместо этого отступаю на шаг.
– Мы с ним были мужем и женой, – отвечаю я, не вдаваясь в дальнейшие объяснения. В конце концов, историю моего аннулированного брака знают все при дворе; надо было под землю зарыться, чтобы об этом не слышать.
– К Гербертам у меня свои счеты, – говорит он, нахмурившись, словно совсем забыв, что старается очаровать девушку. – Когда Нортумберленд старался погубить моего отца, я умолял Пемброка о помощи. Он единственный мог противостоять Нортумберленду. Но он мне отказал, ублю… – Он с силой бьет себя кулаком по бедру – видимо, чтобы не дать себе выругаться при даме – и отворачивается от окна.
– Я знаю, каково потерять отца на плахе.
По напряженной позе, по плотно сжатым губам вижу, что воспоминания об этом до сих пор его мучают – как и меня.
Он оборачивается, смотрит на меня недоуменно, словно на миг забыл, кто я.
– Да, – говорит он, снова немного расслабившись, и улыбается. А потом, поколебавшись, опять делает шаг ко мне и добавляет: – Так вот, Гарри Герберт. Вы его все еще любите?
Тут зеркальце, которое я немного раньше пристроила на подоконник, соскальзывает на пол и со звоном разлетается на мелкие осколки.
