В тени королевы полностью

– Следом едет повозка с нашими вещами, – говорит Кэтрин. – И с собаками. Maman, когда они приедут, можно будет собакам ночевать с нами? – Сейчас она выглядит ребенком – да и просьба совсем детская.

Мы медленно поднимаемся по лестнице, оставив maman, Стокса и Левину у огня. Наверняка они хотят обсудить что-то, не предназначенное для наших ушей. Оказавшись в спальне, мы с Пегги помогаем Кэтрин и Джуно раздеться; только теперь я замечаю, что их платья все в дорожной грязи. Горничная занимает сундук, а мы трое теснимся на кровати. Заснуть мне не удается; некоторое время я сижу и смотрю на Кэтрин и Джуно. Они спят в обнимку – и выглядит это так удобно, так естественно! Мне, не терпящей чужих прикосновений, трудно вообразить подобную близость.

Потом я прокрадываюсь на лестницу, чтобы послушать, о чем говорят внизу.

Левина рассказывает о каком-то Берне: он «глаз с нее не спускает». Интересно, связано ли это с теми рисунками, что я нашла у Ви́ны в тот день? Страшные картины казней на костре, такие живые, что, кажется, слышны вопли сжигаемых заживо. Я сидела на мессе, прижимая эти рисунки к груди, словно любовные письма – и бумага, царапающая кожу, напоминала о том, как ненавистна мне вера, ради которой люди творят подобный ужас. Немного позже мы с Левиной встретились на берегу реки. Обернули бумажные листы вокруг тяжелых камней, побросали в воду и смотрели, как они тонут.

– Вы думаете, Кэтрин в самом деле грозит серьезная опасность? – этот вопрос задает Стокс.

– Пожалуй, маловероятно, – отвечает Левина. – Времена меняются. Если ее не…

– Вспомни Джейн, – прерывает подругу maman.

Были ли времена, когда мы ничего не боялись? Разве что много лет назад в Брэдгейте. Вспоминается одно лето – я тогда училась доить корову: детские пальцы на теплом тяжелом вымени, радость, когда у меня получилось – в ведро потекла первая струйка молока. Сколько мне было – семь, восемь? Не помню. Но это был Рай.

А потом всех нас изгнали из Рая.

Уже несколько дней Кэтрин здесь – и на себя не похожа. Часами сидит, подобрав под себя ноги и обхватив себя руками, и невидящим взглядом смотрит в окно. Или не отходит от Джуно, цепляется за нее, словно за единственную плавучую доску в бурном океане. Джуно изо всех сил старается развлечь свою подругу – вот и сейчас листает вместе с ней книгу гравюр с фантастическими зверями – но все тщетно.

– Где твой брат? – шепотом спрашивает Кэтрин. – Почему он не приезжает?

– Он не может, Китти. Он должен остаться при дворе – ради нашей семьи, ради матушки. Ты же знаешь, – отвечает Джуно.

Сейчас раннее утро. Все мы собрались в комнатах maman – коллекция осунувшихся лиц и кругов под глазами; никто из нас сейчас толком не спит по ночам. Maman и Левина сидят рядышком у огня и о чем-то тихо беседуют.

– Никогда не знаешь, что может произойти после кончины монарха, – повторяет maman.

Мне вспоминается смерть моего кузена, молодого короля Эдуарда. Тогда вся наша семья пребывала в лихорадочном волнении: как же, ведь теперь Джейн станет королевой! Меня оставили в Брэдгейте одну с нянькой; тщетно гадала, почему прежде никто никогда мне не говорил, что однажды Джейн унаследует престол. Тогда я еще не понимала значения крови, связывающей семьи друг с другом – и того, что доля крови Тюдоров в жилах однажды может возвести тебя на трон, хочешь ты того или нет. Потом мне пришлось узнать об этом больше, чем хотелось бы.

Я сажусь под окно, рядом с сестрой, и тоже выглядываю наружу; весь парк заледенел, лужайки покрылись хрустким белым покрывалом, на листьях ледяная броня. Вдалеке виднеется озеро и туман над ним, а еще дальше – небо, такое же белое, как земля. Скоро начнется рождественский пост: будем несколько недель есть соленую рыбу. В этом году нас ждет невеселое Рождество. Одинокий олень скребет мерзлую землю копытом, принюхивается – разыскивает что-нибудь съестное. А кроме него, кажется, на многие мили вокруг не осталось ничего живого; только цепочка крошечных трехпалых следов под окном говорит о том, что еще живы птицы. Надо будет насыпать для них под окном зерна.

Кэтрин рядом со мной вдруг подбирается, словно собака, навострившая уши. Проследив за ее взглядом, я вижу, что сквозь утренний туман к дому медленно движется какая-то фигура. Одинокий всадник.

– Кто-то едет, – говорю я. – Должно быть, гонец или гость.

Maman высылает ему навстречу дворецкого. Всадник спешивается, а мы вглядываемся в него, собравшись у окна.

– Хертфорд? – шепчет Кэтрин; и, кажется, на мгновение вновь становится собой.

На госте плащ до земли, и стоит он спиной к нам; кто это, понять невозможно.

– Вряд ли, Китти, – отвечает Джуно. – Я бы узнала лошадь.

Кэтрин снова поникает. Мы видим, как дворецкий приветствует гостя и ведет в дом; судя по всему, приехал гонец.

– Это новости, – говорит maman, видя дворецкого с письмом в руке.

Молча слушаем, как хлопает внизу дверь, с грохотом задвигается засов. Вот эхом отдаются шаги дворецкого вверх по лестнице – кажется, он поднимается целую вечность; вот жалобно скрипит дверь… вот он перед нами.