В тени королевы полностью

– Из дворца, – говорит maman, взяв у него письмо и взглянув на печать.

Ломает печать, разворачивает плотный пергамент, подносит его к свету…

– Она назвала Елизавету! – И выдыхает: – Слава богу!

А потом, рассмеявшись, срывает с пояса четки, и бусины дождем рассыпаются по полу.

– Они нам больше не нужны!

Maman хватает за руки Левину. Подруги кружатся по комнате, словно в хороводе. Джуно тоже смеется и хлопает в ладоши, а собаки Китти прыгают вокруг и лают, внося свою долю в эту веселую суету.

Елизавету я никогда не видела, но о ней много говорят вокруг – главным образом хвалят ее ум. Хотя maman всегда добавляет, что Джейн была лучше образована. Еще говорят, что Елизавета не красавица, но внешность у нее «впечатляющая»: в этом ей отдает должное даже Кэтрин. Мне вспоминаются отрывки из писем Пегги, ее выражение: «Сила природы». Хорошо ли, что Елизавета станет королевой? Судя по реакции maman на эту новость, просто прекрасно! А ведь maman знала Елизавету еще девочкой – значит, в ней не ошибается.

Джуно тоже срывает с себя четки и бросает в угол; там их ловит зубами Стэн и принимается трепать, словно пойманную крысу. Неужели только я замечаю, что Кэтрин сгорбилась у окна и закрыла лицо руками? Я сажусь с ней рядом.

– Ты же не хотела, чтобы наследницей назвали тебя? – спрашиваю я.

– Нет, конечно! – отвечает она ломким голосом, словно сдерживает слезы. – Что из меня за королева? Только вообрази… да я бы через три дня осталась без головы!

С ее губ слетает короткий невеселый смешок, и обе мы ненадолго замолкаем: я думаю о Джейн, она, должно быть, тоже.

– Значит, ты в безопасности, – говорю я, помолчав, и беру сестру за руку. Рука у Кэтрин холодная и хрупкая, словно мертвый щегол, которого один из наших котов сегодня принес мне в спальню.

– Только Елизавета терпеть меня не может. Я с ней едва знакома, но уже умудрилась нажить в ней врага.

– Тогда не возвращайся ко двору, – говорю я.

– Мэри, ты будто совсем меня не знаешь! Я здесь зачахну и умру с тоски! – Она встает и тихонько выскальзывает из комнаты.

Maman не замечает происходящего с Кэтрин: они с Левиной и Джуно, склонившись голова к голове, составляют меню для праздничного ужина.

– Силлабаб![33] – говорит Левина.

– Да-да, и засахаренные фрукты! – подхватывает Джуно.

– И марципан, побольше марципана! – добавляет maman и подзывает дворецкого, чтобы он передал распоряжения на кухню.

Но в этот миг стучат в дверь. Входит паж, раскрасневшийся от мороза и спешки, останавливается перед нами, глядя на свои сцепленные руки. В отдалении доносится перезвон церковных колоколов.

– Что такое, Альфред? – спрашивает maman. – У тебя какие-то новости?

Колокола звучат уже ближе; должно быть, это в нашей деревенской церкви.

– Да, миледи. – Кажется, ему трудно подобрать слова; все мы молча ждем, пока он мнется, ломает себе пальцы и наконец выдавливает: – Пришли вести из Лондона. Королева скончалась, упокой Бог ее душу.

Должно быть, новость о смерти Марии Тюдор привез второй гонец следом за первым. Альфред осеняет себя крестом; на мгновение я задумываюсь о том, истинный ли он католик, или для него, как и для всех нас, привычка креститься за эти годы стала второй натурой.

– Mon Dieu![34] – восклицает maman. – Значит, все кончено!

Все мы молчим. Такую новость в одночасье не переваришь.

– Благодарение Богу, – говорит вполголоса Левина, – не будет больше костров!

– Знаете, мы с Марией росли вместе… – Maman останавливается и задумывается, словно смотрит в прошлое. – Но сейчас не нахожу в себе ни крупицы печали. После Джейн – нет. Как же развращает власть! – Она опускается в кресло, подпирает голову рукой. – И все эти несчастные души… – Никто не отвечает; однако всем понятно, что она говорит о казненных на костре.

Паж стоит перед нами и мнет в руках шапку.

– Ах да, Альфред, – говорит, вспомнив о нем, maman. – Сходи к капеллану, передай, что я приказываю звонить в колокола.

– Миледи, кое-что еще… – бормочет он, не отрывая взгляд от пола.

– Что? – спрашивает maman.

– Кардинал Поул… он тоже скончался.

– Кардинал? В тот же день?

– Это я и хотел вам сообщить, миледи.

– Как странно, – говорит maman и качает головой. – Что ж, есть смысл в том, что и в той жизни они будут вместе. Благодарю, Альфред; теперь иди и распорядись, чтобы звонили в колокола.

Я задумываюсь о том, где будут вместе королева и кардинал. В адском огне за то, что отвергли новую веру, – или в чистилище, потому что в него верили? В Библии сказано: «Каждому будет по вере его». Но трудно представить мир, в котором правдой оказывается то, во что веришь.

Альфред бормочет: «Да, миледи» и с явным облегчением исчезает за дверью.

– А где Китти? – прерывает молчание Джуно.

– Она была расстроена. Может быть, тебе ее поискать? – говорю я.

– Что же ты мне сразу не сказала? – Джуно, кажется всерьез обеспокоенная, подзывает любимого пса Кэтрин и вместе с ним вылетает из комнаты.

– А ты, Ви́на, что теперь будешь делать? – спрашивает maman. – Георг и Маркус могут вернуться. Но что дальше? Вы останетесь в Англии?