В тени королевы полностью

– За прошедшие годы, Фрэнсис, Англия стала мне домом, – отвечает Левина. – Здесь мне все привычно; к тому же при дворе я зарабатываю на жизнь. Елизавета хорошо меня знает, еще с тех пор, когда мы познакомились при дворе Екатерины Парр.

– Да, это теперь тебе пригодится, – говорит maman.

– Несомненно, – отвечает Левина. – Сесил уже закидывал удочку – спрашивал, намерена ли я остаться при дворе.

– Я рада, – говорит maman. – Не могу и думать о том, чтобы потерять еще и тебя. Сесил, должно быть, станет теперь ее главным советником?

– Разумеется, – отвечает Левина.

– Он ведь тоже приходится нам родственником. Правда, дальним. Раньше он служил Сеймурам.

– Сеймуры теперь тоже пойдут в гору.

– Я рада, что меня не призовут ко двору, – говорит maman. – С этим покончено – finis[35]. Теперь у меня есть Стокс и моя спокойная жизнь. – Обе обмениваются улыбками. – И Мэри, – добавляет maman. Поворачивается ко мне, встречает мой взгляд. – Мышка, ты ведь не хочешь ехать ко двору?

– Нет, maman, – отвечаю я. Что может быть лучше мирной жизни здесь, в Бомэноре… а еще лучше, в Брэдгейте? – Как вы думаете, теперь, когда все пойдет по-новому, нам вернут Брэдгейт?

– Это вряд ли, – коротко произносит maman. Я чувствую: за ее немногословием скрывается что-то, о чем она не хочет говорить.

Представляю себе Брэдгейт – мысленно черчу в уме его план, вспоминаю коридоры и просторные залы. В моей памяти он неразделим с Джейн: вот она сидит с книгой у окна, вот гуляет в парке, молится в часовне… Но ее нет – как и Брэдгейта, дома моего детства; и никогда не будет.

– Отчего такой грустный вид? – спрашивает maman.

– Нет, ничего, – отвечаю я и заставляю себя улыбнуться. – Ничто не порадует меня больше, чем возможность остаться с вами, maman. Вы знаете, что я счастливее всего вдали от двора.

– Что ж, попробуем убедить и Кэтрин остаться с нами, – говорит она. – Хотя, должно быть, ей придется читать заупокойные молитвы – она ведь была фрейлиной королевы.

– Вот этому Кэтрин не обрадуется! – замечает Левина, а потом добавляет: – Ты знаешь о Хертфорде?

– Брат Джуно? У Кэтрин вечно какие-то мальчики, не один, так другой.

– Нет, теперь, похоже, все серьезно.

– Ну, если до этого дело дойдет, – задумчиво говорит maman, – не такая уж плохая пара. Родословная у него вполне приличная. Ты его знаешь, Ви́на?

– Видела мельком. Очень похож на сестру – как близняшки, хотя, кажется, они не близнецы.

– Сестра его мне по душе. Если и по характеру он на нее похож, мы сойдемся.

– Говорят, он честолюбив, – добавляет Левина.

– Что за юноша без капли честолюбия? – отвечает maman. – Особенно юноша из такой семьи, испытавшей несчастья. Однако нужно быть осторожными. Сначала хорошенько все обдумать. В конце концов, Кэтрин не какая-нибудь мещанка – и нельзя выдавать ее за первого встречного, вдруг мальчик просто мечтает возвыситься за счет этого брака… – продолжает она, размышляя вслух. – Кровь Тюдоров в наших жилах – скорее, проклятье, чем дар. Впрочем, Хертфорд достаточно родовит: в нем тоже есть капля королевской крови, и не сомневаюсь, что Елизавета вернет ему титулы. К его семье она всегда питала симпатию!

Тут Левина фыркает, и maman смеется вместе с ней; очевидно, у этих слов есть подтекст, в который я не посвящена.

– Одна беда: если они поженятся, мне придется терпеть его мамашу. Невыносимое существо, настоящая гарпия! В старые времена мы звали ее Стэнхоуп – она этого терпеть не могла.

– Я слышала, в последнее время герцогиня смягчилась, – замечает Левина.

– Она ведь вышла за дворецкого, верно? Что ж, должно быть, это поубавило ей спеси! – Обе снова смеются. – Что ж, для всех нас золотые дни позади – может быть, кроме тебя, Левина…

Они сплетничают и смеются у камина, а я смотрю на них и думаю, что никогда не видела maman такой довольной. Теплое чувство согревает сердце: ведь она счастлива еще и потому, что я рядом.

Я думала, ничего не может быть хуже, чем ночь за ночью проводить на коленях в часовне Святого Иакова, рядом с мертвым телом королевы, вдыхая запах бальзамирующих снадобий, от которого слезятся глаза. Все мы должны были молиться за душу королевы, чтобы ее поскорее освободили из чистилища – хотя maman говорит, никакого чистилища нет, и теперь, когда королева умерла, можно больше не притворяться, что оно есть. Но так или иначе, я фрейлина королевы, и мой долг – молиться за нее. У меня мурашки по спине бежали от такой близости к покойнице. Приходилось изо всех сил гнать от себя мысли о том, что случится с нами после смерти. Когда я думаю об этом – даже сейчас – хочется зажмуриться, заткнуть уши, громко запеть какой-нибудь веселый мотивчик и сделать вид, что никакой смерти нет.