В часовне стоял могильный холод. Рядом с гробом деревянная статуя ее величества в королевских одеждах. Когда мы не молились, то должны были обращаться с этой статуей, как с королевой: делать перед ней реверансы, одевать, умывать, предлагать поесть, как живой, даже петь ей псалмы. Дальше – похороны, тянувшиеся целую вечность: мертвая королева лежала в гробу, а рядом сидела кукла с короной на деревянной голове.
Я думала, хуже ничего и быть не может; но сейчас мне еще хуже. Нас, огромную толпу придворных, согнали в Тауэр; отсюда мы должны приветствовать новую королеву, въезжающую со свитой в столицу. Здесь так холодно, что я ног не чувствую, а щеки уже давно заледенели. На мне мое лучшее изумрудно-зеленое платье, только никто его не видит: я закутана по уши и боюсь даже ворот расстегнуть, чтобы похвастаться ожерельем – в два счета простужусь насмерть.
Я бы все вытерпела, будь со мною Джуно! Но подруга стала фрейлиной Елизаветы, и теперь я ее почти не вижу: с утра до ночи она занята в королевских покоях, куда меня больше не допускают. К вечеру Джуно так выматывается, что, закончив свои дела, падает и засыпает – не дослушав даже мой рассказ о том, что произошло за день, хотя происшествий обычно всего-ничего, да и те едва ли заслуживают упоминания. Сейчас Джуно в Белой Башне, готовится ехать в начале процессии: там же и ее брат. Его я тоже теперь почти не вижу. Даже
Но я отбрасываю подобные мысли, почувствовав, что слезы начинают щипать глаза. Толпа волнуется, пятится, увлекая меня за собой; ногой в шелковой туфле наступаю в ледяную лужу. Должно быть, появилась королева; сейчас процессия выстроится и двинется за ней. Я могу об этом только гадать; даже привстав на цыпочки, не вижу ничего, кроме чужих затылков. Где-то там и Джуно в новой алой ливрее. Интересно, кто идет с ней в паре? И жалеет ли она, что это не я?
– Волосы у нее как крученая медь! – восклицает кто-то.
Это о королеве. Да, что-что, а волосы у нее красивые. Должно быть, сейчас она их распустила, чтобы произвести впечатление. Случись мне ехать по Лондону во главе процессии, я непременно так бы и сделала. И как она одета, я знаю: ведь это мы с Джуно после похорон сняли с деревянной статуи платье, в котором короновали Марию Тюдор, и отнесли портнихе, чтобы она перешила платье для ее сестры.
Все, что мне видно со своего места, – верх крытых носилок королевы. Следом едет на лошади Роберт Дадли: мой свояк, хотя едва ли это теперь имеет значение. Он сидит в седле, так что его голова с точеным лицом и темными кудрями возвышается над толпой. У него гордый, торжествующий вид победителя, словно он готовится надеть корону; таковы уж все Дадли. Помнится, Гилфорд, когда женился на Джейн – в тот же день, когда я вышла замуж за Гарри, – шел под венец с тем же видом; то же выражение было и у его отца. Все они смотрят на мир, как будто он вот-вот упадет к их ногам. Мне вдруг приходит в голову: останься я замужем за Гарри, сейчас была бы там, в процессии. Конь Дадли встряхивает головой; прекрасное гордое животное, под стать хозяину. Неудивительно, что Елизавета назначила Роберта Дадли придворным конюшим: ему эта должность подходит, как никому другому.
Толпа несет меня вперед, притискивает к стене; здесь мне удается взобраться на ступеньку, с которой видно лучше. Оказывается, Дадли ведет в поводу роскошного белого коня с начищенной до блеска сбруей и завитой гривой. Должно быть, это лошадь королевы. На несколько секунд я вижу и саму Елизавету: она смотрит на Дадли, взгляд ее задерживается на нем дольше, чем требуют приличия, скользит вверх-вниз, словно обмеряет его с ног до головы. Такой взгляд мне знаком: он говорит о желании. Дальше море алых ливрей: пажи и конюхи подсаживают фрейлин в седла. Всего тридцать девять фрейлин. Я знаю точно – все обсуждают это неимоверное число. Такое множество… и меня среди них нет. Интересно, как они решат задачку с нечетным числом: в конце поедут трое вместо двоих или кто-то останется без пары? Тем временем все усаживаются в седла красного бархата и выстраиваются в колонну следом за Дадли. Вижу Джуно, машу ей, но она меня не видит: я теряюсь в толпе.
