Он уже просил Левину написать и его портрет. Но она слышала – несмотря на тысячу марок, Дадли из тех, кто платит долги лишь по принуждению, и подозревает, что он найдет какой-нибудь предлог не заплатить ей за работу: скажет, портрет ему не нравится или не похож, или цвета не те. Отказывать она, разумеется, не стала – но тянет время, говоря, что сперва должна выполнить заказ королевы.
Дадли склоняется перед королевой, сняв шляпу, и кудри падают ему на лоб и рассыпаются по плечам; затем выпрямляется и отбрасывает волосы со лба, чтобы продемонстрировать во всем блеске свои глаза. Ему есть чем гордиться: волосы у Дадли роскошные, темные, с проблесками красной охры, и падают на плечи густыми волнами, а глаза – темно-синие, того необычного оттенка, который порой использовал для фона на своих портретах Гольбейн. Дадли – настоящий красавец, и ему самому это прекрасно известно.
– Ваше величество! – говорит он, играя бровями, словно обращается к служанке, которую уже заманил в постель.
Королева молча смотрит на него: пытается выглядеть строгой и властной, но ее выдает легкая улыбка в уголках губ.
– По дороге сюда я встретил Кэтрин Грей, – говорит он. – Не знаю, зачем вы прячете девушку в приемном покое. Она настоящий бриллиант – а всем драгоценностям, ваше величество, место в вашей короне.
Левина не поднимает глаз, но навостряет уши.
– Ах, эта! – отвечает Елизавета. – Мы не считаем ее… – Пауза. – …достаточно приятной для нас.
– Я удивлен, – отвечает Дадли. – Со мной она была вполне дружелюбна.
– С вами? Очень может быть. Почему все так стараются навязать мне эту потаскушку? – Елизавета презрительно кривит рот и на миг становится почти уродливой.
Он внимательно смотрит на нее и, подняв палец к потолку тем жестом, каким Христос на многих итальянских полотнах указывает на небеса, произносит беззвучно, одними губами: «Ревнуешь!»
В ответ королева наклоняется к Дадли, приставляет ладонь к его уху – этот жест кажется даже более интимным, чем поцелуй – и что-то шепчет. Сесил переминается с ноги на ногу и выглядит так, словно лимон проглотил.
Дадли отстраняется с заговорщической улыбкой:
– Ни за что!
Елизавета кивает, видимо, вполне удовлетворенная его ответом, и оборачивается к Сесилу:
– Что-нибудь еще?
– Полагаю, на этом все, мадам, – отвечает он с низким поклоном и поворачивается, чтобы уйти.
– Ах да, – останавливает его Елизавета, как будто вспомнив свои обязанности, о которых флирт с Дадли заставил ее на минуту забыть. – Вы показываете нам не всю корреспонденцию. Через вас проходит переписка, которую мы не видим.
– Мадам, эти письма касаются самых незначительных вопросов, ими не стоит беспокоить ваше величество. Прошения о всяких пустяках и тому подобное.
– Сесил! – Она кладет ладонь на его черный рукав и понижает голос. – Нам хотелось бы выразиться максимально ясно. Ни одно письмо, ни одна бумага, исходящая из дворца, не должны составляться и отправляться без нашего ведома.
Сесил опускает глаза, потирает ладони так, словно тасует карты, но молчит, хотя ему явно есть что сказать. Левина не отрывает от него взгляд. Он хорошо знает Елизавету – а Елизавета всегда знает, чего хочет; даже в десять лет от роду ее было почти невозможно переспорить.
– Вам понятно? – с гранитной улыбкой интересуется она.
Сесил кивает и отходит медленно, пятясь задом и склонив голову, словно монах на молитве. Дадли, недобро сжав губы, не сводит с него глаз.
– Потанцуем? – спрашивает Елизавета; во мгновение ока она снова преобразилась в кокетку.
Легко, словно на колесах, она скользит по залу. На минуту останавливается возле Левины, всматривается в портрет, бросает пару слов насчет деталей, снова ласкает Героя и воркует над ним. Дадли следует за ней неотступно, как коршун за добычей. Учитель танцев отступает к стене, ожидая приказаний, его лютнист застыл на табурете с инструментом в руках; весь зал замер в ожидании королевы, которая гладит собаку и беседует со скромной художницей, словно простая женщина, проводящая время с родными или друзьями.
Но вот она оборачивается и говорит:
– Чего же мы ждем? Идемте в приемный покой!
Фрейлины откладывают свое шитье и прочие мелочи и встают, но никто не двигается с места – первый шаг всегда делает королева. Левина собирает рисунки, мечтая незаметно улизнуть; но ее время теперь ей не принадлежит. Герой тыкается хозяйке в руку мокрым носом, когда она встает, ожидая своей очереди выйти в приемную следом за королевой.
Открывается дверь – и в соседней комнате начинается суета: увидев королеву, все опускаются на колени. В дальнем углу Левина замечает Кэтрин: та тоже склонилась до земли, но не из почтения к королеве – она повязывает на шею своему спаниелю Стэну голубую ленту. Едва Елизавета со свитой входит в приемную, Левина незаметно отделяется от остальных и подходит к девушке. Двое псов обнюхиваются в знак приветствия: Стэн падает на спину и подставляет розовое брюхо, позволяя Герою обнюхать себя вдоль и поперек. Следом за придворными входят музыканты и начинают играть гавот.
– Это невыносимо! – шепчет Кэтрин.
