В тени королевы полностью

– О-о! – вырывается у меня. В первый раз я по-настоящему понимаю, что там, в животе у Джейн, отдельное живое существо, ребенок, которому еще предстоит выбраться на свет. – Ты не боишься?

– Ни капельки, – улыбается Джейн. – Она, – тут подруга поднимает глаза на Деву, – за мной присмотрит. А если Господь решит забрать меня, или его, или нас обоих, – снова крестится, – что ж, на все Его воля.

Я киваю, про себя удивляясь тому, откуда берется у людей столь нерушимая вера. Моя покойная сестра верила не тому же, что Джейн Дормер, однако очень похоже на нее – так же спокойно и твердо. Мне даже приходит глупая мысль: быть может, способность к твердой вере дается вместе с именем Джейн? Но нет – вот Джуно гораздо больше похожа на меня: верит в то, что можно увидеть или потрогать. Не то чтобы я совсем не думаю о Боге; только, где Бог, там и смерть – а смерть страшно меня пугает. Не могу без ужаса вспоминать о том, что когда-нибудь навсегда покину и этот мир, и свое тело. Просто не могу.

– Я рада, что ты не оставила истинную веру, как многие другие, – говорит Джейн, указывая на мои четки.

Улыбаюсь в ответ. Она не догадалась, что это только из вежливости – вот и отлично.

– Нас, верных, оказалось немного, – со вздохом добавляет она.

– А кто это? – решив, что лучше сменить тему, я показываю на изображение изможденной монахини.

– Екатерина Сиенская. Ты наверняка о ней знаешь. Бог сделал ее неспособной проглотить что-либо, кроме причастия, чтобы она взошла к Нему на небеса полностью очищенной.

– Ах да, Екатерина Сиенская! – отвечаю я, хотя об этой женщине, уморившей себя голодом во имя Христа, слышу впервые. В нашем доме не читали жития святых.

– Быть может, она за тобой приглядывает – ведь ты носишь ее имя!

– Да, наверное, – отвечаю я, хотя точно знаю, что имя свое получила не в честь голодавшей монахини, а в честь Екатерины Говард, что была королевой во время моего рождения и вскоре после этого погибла на плахе. Говорят, и сейчас в длинном коридоре в Хэмптон-Корте является ее призрак. Интересно, она за мной не приглядывает?

Мы выходим из часовни и обнаруживаем в холле графа Фериа, он как раз вернулся от двора. Муж Джейн ходит взад-вперед, гневно нахмурив брови, а за ним семенит паж с пачкой бумаг.

– Esta mujer, – говорит он, – sera mi muerto[40].

– Mi estimable esposo![41] – отвечает Джейн; и не успеваю я задаться вопросом, смогу жить в этом доме, ни слова не понимая по-испански, как она добавляет: – Прошу вас, милорд, будем говорить на моем языке.

– Прошу прощения, – отвечает он по-английски с сильным акцентом. Смотрит удивленно, словно только сейчас меня заметил. – Простите за мою рассеянность. Леди Кэтрин, добро пожаловать в наш дом! – Он пожимает мне руку и подносит к губам. – Очень рад вас здесь видеть. Прошу прощения за мой… Джейн, как по-английски genio?

– Темперамент, милорд.

– Да-да, за мой темперамент. Я был у королевы. – Слово «королева» он произносит с таким выражением, словно это шутка, но не особенно смешная. – Она отказывается рассматривать эрцгерцога, пока не увидит его в… – Он останавливается, подыскивая слово.

– Во плоти? – подсказывает Джейн.

– Во плоти, – повторяет он. – Но это невозможно! Чтобы эрцгерцог выставлял себя, словно лошадь на ярмарке… Оскорбительно! – Фериа сжимает кулаки, глаза у него сердито блестят. – Он сын императора, а она… она… Nada más de una bastarda![42] – Он снова начинает ходить взад-вперед. – И этот Дадли! Ходят слухи, она хочет замуж за него. Он уже женат, но его жену никто не видел, они говорят, она больна. Больна или… или envenenado[43].

– Querido![44] – ласково шепчет Джейн, берет его за стиснутую руку и осторожно, палец за пальцем, разжимает кулак. Странно смотреть на них вместе: похожи, скорее, на отца и дочь, чем на мужа и жену. – Не говори так! Возможно, Дадли не… – она подыскивает подходящее слово, – не идеален. Но он не станет травить свою жену, когда весь двор с него глаз не спускает. – Она переплетает пальцы с его пальцами. – Гомес, querido, наш малыш сегодня снова шевелился!

Фериа тает, как по волшебству.

– Mi angel![45]

Со счастливой улыбкой он кладет руку ей на живот. Елизавета забыта, я тоже; эти двое сейчас в своем мире.

Смотрю на них и думаю: со мной кто-нибудь когда-нибудь заговорит так же нежно? Вспоминаю Хертфорда – в те минуты, когда мы не срывали торопливо друг с друга одежду. Когда я лежала у него на плече, а он шептал мне что-нибудь вроде: «Несравненная моя радость, драгоценное мое сокровище, никто, никогда не будет мне дороже тебя, любовь моя!» От одного воспоминания становится спокойно и сладко, словно погружаешься в теплую воду. Как мне этого не хватает!.. Но тут же я вспоминаю: «Наша связь» — и резко втягиваю в себя воздух, чтобы развеять плохие мысли.