– Миледи, мы найдем для вас отменную партию. – Не сразу я понимаю, что Фериа обращается ко мне. – В испанском королевском семействе сейчас есть несколько прекрасных молодых людей, все самого высокого происхождения, с кровью Габсбургов в жилах.
– Я в ваших руках, милорд, – отвечаю я, изобразив любезную улыбку.
И на миг действительно воображаю себя в руках какого-нибудь испанца. Пахнет от него, должно быть, по-другому – будто от пряностей, что хранятся на кухне в глиняных горшках. Он зрелый мужчина, как Фериа, а не мальчишка. У него темные волосы, смуглая кожа, легкая щетина на подбородке… Но перед глазами стоят только золотые кудри, белая кожа, гладкие руки, жадный взгляд Хертфорда, в ушах звучит только его голос: «Несравненная моя радость, драгоценное мое сокровище!»
– Пообещайте мне, миледи, что не станете рассматривать предложений о браке, сперва не посоветовавшись со мной.
Лицо графа Фериа непроницаемо, но, похоже, он говорит серьезно. На миг я задумываюсь: ему-то какая печаль о том, за кого я выйду замуж? Хотя понятно: во мне течет кровь Тюдоров, а он – императорский посланник, доверенное лицо Филиппа Испанского. В этом и причина. Быть может, я не так умна, как мои сестры, однако свою цену на брачном рынке понимаю. Что ж, почему бы не выйти за какого-нибудь испанского принца? Тогда я окажусь под защитой самой могущественной семьи в Европе. А здесь я никому не нужна, ни Елизавете, ни Хертфорду. Рада, что из вежливости притворилась католичкой: теперь испанцы готовы взять меня под крыло. Это меня ободряет: хоть кто-то готов обо мне позаботиться!
– Мы о тебе позаботимся! – добавляет Джейн, словно прочтя мои мысли. – Ты в хороших руках, Кэтрин. Мы присмотрим за тем, чтобы ты сделала блестящую партию.
Вспоминается вдруг, что то же самое говорил отец: «Я найду тебе блестящую партию, милая моя маленькая Киска; вот погоди немного – лучшие на свете женихи выстроятся в очередь у твоих дверей, выбирай любого!»
Но, когда дошло до дела, выбирать не пришлось ни мне, ни Джейн… Я давлю мысль о сестре и с улыбкой оборачиваюсь к Фериа:
– Милорд, это меня чрезвычайно порадует!
– Скольких королев ты рисовала, Ви́на? – В одной руке Георг держит незаконченный портрет Елизаветы, на другой загибает пальцы. – Екатерина Парр, королева Мария, королева Елизавета… а Екатерина Говард? И не забудем о королях. Король Эдуард – у тебя ведь был и его портрет? А герцогинь сколько?
Левина не понимает, похвала это или насмешка.
– Достаточно, – отвечает она. – И у нас не было бы ни стекол в окнах, ни всех этих прекрасных вещей вокруг, если бы не…
– Я горжусь тобой, Ви́на! Невозможно гордиться сильнее.
Но она чувствует: что-то не так. С самого возвращения из Брюгге Георг стал другим: отдалился, постоянно рассеян, разговаривает с ней словно по обязанности.
– Вот это отлично вышло! – говорит он, взяв в руки рисунок, изображающий Кэтрин Грей. Рассматривает его долго, как зачарованный, хотя смотреть там особо не на что – так, набросок углем. Быть может, его привлекла красота Кэтрин, а не талант художницы.
– Ты знаешь, кто она?
В комнате душно. Левина открывает окно, и в дом врывается уличный шум: сосед с предостерегающим криком выплескивает на улицу помойное ведро, где-то лает собака, кто-то насвистывает песенку. Ветер доносит обрывки разговоров. Возле дома Кэрратов Левина замечает несколько нагруженных доверху телег: с них снимают тюки и сундуки. Ставни в доме открыты. Значит, Кэрраты вернулись из-за границы. Герой поднимается на задние лапы, поставив передние на подоконник, и облаивает уличного пса.
– Тихо, мальчик! – говорит она, почесывая его за ухом – и уже не в первый раз замечает седину в его шерсти. Герой уже стар; грустно думать, что скоро придется с ним попрощаться. – Иди на место! – Герой послушно трусит к своей лежанке, цокая когтями по каменному полу.
– Разумеется, знаю. Сестер Грей ты рисуешь чуть ли не с младенчества, – отвечает Георг. – Мне все известно о леди Кэтрин Грей и о том, как она теперь попала в немилость. – Левина не может понять, с чего он об этом заговорил, да еще таким обиженным тоном. – Или ты, Ви́на, считаешь, что мы у себя в казармах ничего не знаем?
– Такого я не говорила. Я не думаю, что ты ничего не знаешь…
Но он ее перебивает:
– До нас тоже доходят слухи; и потом, когда стоишь у дверей с алебардой, порой слышишь то, что не предназначалось для твоих ушей.
Верно, Левина постоянно забывает, что Георг, как и она, служит при дворе. Стражники в форме примелькались, их не замечаешь; а кроме того, ей хочется думать, что мужа не коснулась подобная зараза – что хотя бы он в их семье не прислушивается к дворцовым сплетням.
Она стягивает чепец, начинает расплетать слишком туго заплетенную косу, и вместе с этим говорит:
– Есть кое-что…
Но тут же останавливается. Верно, «есть кое-что» – информация, которую Левина получила случайно и теперь не понимает, что с ней делать. Однако Георг и без того на нее сердится; его раздражают напоминания о Греях – этим «проклятием ее жизни», как он их называет.
